РОЛЕВАЯ ИГРА ЗАКРЫТА
нужные персонажи
эпизод недели
активисты
— Простите... — за пропущенные проповеди, за пренебрежение к звёздам, за собственный заплаканный вид и за то что придаётся унынию в ночи вместо лицезрения десятого сна. За всё. Рори говорит со священником, но обращается, почему-то, к своим коленям. Запоздалый стыд за короткие пижамные шорты и майку красит щёки в зарево.
Ей кажется, что она недостойна дышать с ним одним воздухом. Отец Адам наверняка перед Богом уж точно чище, чем она и оттого в его глазах нет и тени сумбура сомнений. Должно быть подумал, что ей необходима компания и успокоение, ибо негоже рыдать в храме господнем как на похоронах, но Рори совершенно отчётливо осознаёт, что ей нужно совсем не это.

Arcānum

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Arcānum » Игровой архив » Так убивать нечестно [8 июня 2017]


Так убивать нечестно [8 июня 2017]

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

Дата и время: 8 июня 2017 года, четверг. Безрадостный пасмурный вечер, периодически накрапывает мелкий дождь.
Место: четырехэтажный многоквартирный дом в Тендерлойне рядом с Вьетнамским кварталом; квартира на третьем этаже, которую арендует Эрин.
Участники: Эдгар Драйден и Эрин Райт.
Краткое описание: час раскаяния, ночь расплаты.

[icon]https://i.imgur.com/6yoRwV0.png[/icon] [zvan]Нет, никогда не примирюсь — верны мои проклятья[/zvan] [sign][/sign]

+3

2

На собраниях группы поддержки Эдгар появляется несколько раз в неделю, но никогда ничего не рассказывает, только слушает. Преисполненные гнетущей вины, отчаявшиеся, озлобленные и потерявшие надежду — надежный и простой источник, черпать из которого можно до тех пор, пока не исчезнут последние отголоски Голода. Он забирает их ярость и страх; вытягивает депрессивные настроения; без остатка выпивает тревогу и видит, как разглаживаются лица, когда на место тоски приходит обыкновенная усталость.
Все остаются в выигрыше. Как правило.
(не в этот раз)

У Эмилии — ворох проблем с гневом, алкогольная зависимость и муж-уебок в анамнезе. Низкий хрипловатый голос то и дело срывается, когда она рассказывает, что натворила на последней вечеринке, куда их позвали коллеги по работе.
По работе Джека, разумеется: у Эмилии работы нет уже около года, только горлышко бутылки, куда она упорно пытается влезть.
Она не может объяснить самой себе, почему тянется к Эдгару; почему хочет с ним разговаривать; почему не может оторвать взгляд. Каждый раз, когда он появляется поблизости, ей становится лучше, и только это Эмилия знает наверняка. За перерыв она выкуривает около трех сигарет и сумбурно пытается описать, чем кончился тот вечер.
Кажется, она выплеснула шампанское Маргарет в лицо. Вообще-то, она не помнит, но так говорит Джек — а у Эмилии нет причин не верить Джеку.
Эдгар прикасается к ее запястью, хотя почему-то ровным счетом ничего не чувствует. Там, где обычно сплетается целый клубок противоречивых эмоций (ей стыдно, и жаль саму себя, и страшно, что однажды муж не выдержит и уйдет), ничего нет. Даже малейшего отголоска.

К вечеру Голод становится сильнее, а вместе с ним усиливается беспокойство. Эдгар уезжает в Окленд (мерзкое место и отличная кормушка для тех, кто предпочитает питаться отрицательными эмоциями) и долго шатается по улицам, лишь умножая свою растерянность.
Темнокожая женщина, не стесняясь, кричит на пьяного подростка; размахнувшись, угощает его хлесткой пощечиной. Ничего.
Двое практически выкатываются ему под ноги, сцепившись в драке. Пусто, словно их разделяет прочный барьер, через который у него не получается пробиться.
Под утро Голод — единственное, о чем Эдгар может думать.

Аптаунские проститутки предлагают себя на углу шестнадцатой и джефферсон-стрит. У латины, которая наметанным взглядом окидывает его автомобиль и неторопливо подходит ближе, роскошные волосы и короткие, не по погоде, шорты. Не совсем в его вкусе, но молода и полна сил — остальное Эдгара особо не интересует.
Тащить ее к себе не хочется; он находит на карте ближайший мотель и слышит ее удивленное хмыканье, когда открывает номер. От клиента на дорогой тачке, которую не каждый день можно увидеть в местных краях, она явно ожидает чего-то большего, чем ночь на отсыревших простынях, но придерживает язык и никак не комментирует его выбор.
— Выпьем чего-нибудь? — улыбка у нее, как ни странно, красивая. Эдгар несколько секунд смотрит на проститутку и качает головой.
— Нет.

Когда он приходит в себя, от нее остается одна лишь оболочка. Карие глаза слепо таращатся в потолок. От губ к подбородку засыхает ниточка слюны. Эдгар зачем-то прикладывает пальцы к ее шее, как будто надеется отыскать пульс, но в остывающем теле нет ни глотка энергии, и уж подавно не может быть жизни.
Ему лишь немного легче от того, что она совсем не похожа на Анну. Да и на человека уже не особо: просто тело, которое приходится складывать чуть ли не вчетверо, чтобы спрятать в багажнике.
(первый закон Арканума, кто бы там что ни говорил, гласит — убирай за собой, сука)

К полуночи Эдгар избавляется от трупа в доках хантерс пойнт, все еще не имея ни малейшего представления о том, какого хрена вообще случилось: он в точности знает, сколько можно забрать, оставив жертву отсыпаться; знает, где находятся границы, которые нельзя переходить, и уверен, что не мог выбрать все ее ресурсы.
Черт возьми, ему столько и не нужно было никогда.
Когда возвращается Голод — спустя всего три дня, а не неделю, как обычно, — до Эдгара доходит, что все происходящее стоит рассматривать не как череду неприятных совпадений, но нечто значительно более комплексное.

Он больше не может питаться чужими эмоциями.
Он забирает больше, чем ему могут дать, хотя не чувствует никакого пресыщения.
Энергия исчезает в два раза быстрее, чем должна.
...и всей этой хуйни не было, пока не приехали ублюдки из Лондона.
(Эдгар допускает, что одно к другому не относится, но его злости это ни разу не умаляет)

На трансформацию тела он тратит остатки сил: светить лицом не просто не хочется — в перспективе такое легкомыслие может оказаться опасным. В «Элизиуме» на выбранную оболочку поглядывают странно — девчонка-суккуб за стойкой не может не чувствовать одного из своих, — но, как и всегда в подобных заведениях, не задают вопросов. Эдгар выбирает вампиршу, на личном опыте зная, какими живучими могут быть эти твари.
Потом, подумав, просит вторую.

Стараясь держаться подальше от представителей комиссии, он обращается за помощью к одному из своих; опускает подробности и рассказывает в самых общих чертах, заодно поделившись подозрениями. Хватает получаса и одного ритуала, чтобы у мага, обнаружившего связь, вытянулось лицо.
(он смеется: с тем же успехом ты мог бы ходить с дырой под ребрами, Эдгар)
(добавляет: кто-то очень, очень отчаялся)
Когда Эдгар смотрит на фотографию в досье, лицо вытягивается и у него.

Высокая темноволосая девушка, поморщившись, поправляет капюшон и что-то бормочет себе под нос. Плотнее кутается в ветровку, накинутую поверх оверсайз-свитера; вытаскивает телефон из кармана мягких спортивных штанов и сверяется с картами, прикрывая экран от мелкой мороси. Потом сворачивает с голден-гейт-авеню и уверенно направляется вдоль ливенворт-стрит. На то, чтобы найти нужный дом, уходит чуть больше необходимого.
— Все, блядь, через жопу, — комментирует она, тщетно пытаясь найти хоть одну табличку с номером на фасаде здания.
Настроение у Эдгара стремительно ползет в минус с отметки ноль.

В коротком досье на Эрин Райт информации совсем немного. Ведьма пятого уровня, не потомственная. Несколько лет числится в Сан-Франциско, но полгода назад была зарегистрирована в Лондоне, по возвращению в местном отделении коллегии не отмечалась — уже тянет на штраф, если подумать. Квартиру Эдгар пробивает самым обычным способом, через интернет-реестры находит владелицу и с облегчением убеждается, что она проживает в том же доме. На всякий случай запоминает имя.

— Аманда? — девушка скидывает капюшон и встряхивает головой. Тяжелые от воды волосы оставляют мокрые пятна на ветровке. На лице — раскосые глаза и высокие скулы выдают кровь коренной американки, — читается крайнее недовольство.
— Вы ведь сдаете четырнадцатую, верно? — продолжает она; пристально разглядывает заспанную незнакомку, которая открыла дверь после третьего звонка; дожидается заторможенного кивка.
— Там творится какой-то кошмар. Я уже устала это слушать по ночам, серьезно. Пыталась поговорить с вашими жильцами, но они мне даже не открывают.
За последующие три минуты Эдгар успевает выслушать весь букет относительно полезной информации, от «а я тут при чем» до «с Эрин вроде никаких проблем не было». Аманда, пожимая плечами, зевает и советует в следующий раз вызывать полицию. Потом хлопает дверью прямо перед носом незваной гостьи, но ту это, кажется, не смущает.

Пятнадцать минут спустя Аманда — в той же ветровке и растянутом свитере откровенно не по размеру, в котором недавно разгуливала недовольная визитерша — стучит в четырнадцатую квартиру. За вычетом косметики, стоящая на пороге Эрин выглядит точно так же, как и месяц назад.
— Соседи говорят, тут какой-то пиздец по ночам. Угрожают копами. — говорит Аманда и скрещивает руки на груди.
— Мы ведь договаривались, что ты будешь жить одна, — она вынуждает ее посторониться и проходит внутрь. Заглядывает в ванную. Придирчиво оценивает кухню. Не находит посторонних в спальне и останавливается, слушая шаги Эрин — та, явно растерянная, послушно идет за хозяйкой квартиры.

— Или не договаривались? — Эдгар оборачивается. В отличие от Аманды и индианки, ему свитер как раз впору.

Отредактировано Edgar Dryden (2018-07-18 13:34:40)

+7

3

— Hwde i ti a moes i minnau1, — напевно произносит Эрин, а ее ладони тем временем скользят над полом, исчерченным черным мелом, выводя магические фигуры, известные ей одной, приводя в движение силы, постичь которые не в силах даже она сама.
В воздухе ощущается вибрация: не то слабая дрожь, не то пульсация. Так могло бы биться перетянутое цветными нитями сердце, что лежит сейчас перед ней, в круге начертанного черным сигила, рядом с заготовкой для магического жезла — девятнадцатидюймовой слегка изогнутой веткой платана, очищенной, обструганной и отшлифованной до гладкости кости.
12 унций свиной плоти, тонкая прядь светлых волос и совсем немного запретной магии — Эрин зовет игрушку gosodwr2 и нянчиться с ней, насколько вообще можно нянчиться с не живым и опасным темномагическим артефактом. Вытаскивая gosodwr из деревянного ящика, в котором он покоится, точно в колыбели, она всегда баюкает его в ладонях — любимое детище, величайшее творение, выстраданное оружие мести — испытывая противоречивые чувства: отвращение и восторг.
Пока сердце ее врага бьется, созданное ею сердце качает энергию; из него. Выжившая дочь Трефдрафов улыбается, беря в руки свой новый боевой жезл, напитанный краденой силой, — автобус на Лос-Анджелес отходит сегодня за минуту до полуночи.
Стук в дверь — негромкое, но настойчивое стаккато — почти невозможно разобрать за лихорадочным ритмом сердца, отдающимся где-то в запястьях. И это при том, что в квартире — пустая тишина. Телевизора у Эрин нет, радио — тоже, стоящий на кухне холодильник отключен от сети, дешевый будильник — и тот лежит на прикроватной тумбочке с вынутыми батарейками. Только слабый дождь за окном навевает сон. После полудня то и дело моросило, вот и сейчас дождь едва слышно стучится в закрытые окна.
Эрин задвигает запечатанную заклинанием шкатулку под кровать, кладет на место исшорканный ковер грязновато-оливкого цвета, достает из почти пустого шкафа для одежды джинсы, тоже грязноватые, а местами прожженные паяльником, кидает туда жезл и, на ходу одеваясь, идет открывать дверь.
Тихо касаясь пола босыми ступнями, она почти беззвучно пересекает гостиную с окнами на Ларкин-стрит и оказывается в тесной прихожей. Подходит к незапертой двери и открывает ее легким толчком. Беспокойство на ее лице сменяется удивлением, когда она видит перед собой арендодательницу.
— Аманда? Что ты… — Закончить вопрос Эрин не успевает. Аманда делает шаг ей на встречу, и все, что остается Эрин — послать мысленный сигнал и вырубить всю магическую защиту, которой успела за месяц обрасти ее паршивая съемная квартирка, пока она не поджарила Аманду.
— Входи, — обреченно произносит Эрин, пропуская хозяйку в ее квартиру. От взгляда, которым смеряет ее Аманда, Эрин чувствует себя бактерией под микроскопом — или что там ученые обычно рассматривают в микроскоп?
Она пробует улыбнуться — безрезультатно.
Пока Аманда придирчиво осматривает комнаты, Эрин рассматривает ее саму, пытаясь отыскать причину своего смутного беспокойства.
Потом до нее доходит.
Слишком поздно.
Сердце дергается, словно сломанная пружина.
А стоящее в ее спальне похожее на Аманду существо начинает меняться. Сутулая хрупкая фигура женщины вытягивается, раздается в плечах, и вот уже Эдгар Драйден, верный слуга и всевластный представитель кошмарной Тайной Коллегии, оборачивается и ловит ее взгляд. И если секунду назад ей было страшно, то теперь тошно; гнев, омерзение, сожаление, отчаянное желание убить накатывают волнами, сбивая концентрацию и мешая связно мыслить; высушенный скорпион, которого она носит на шее как амулет, просыпается: перебирает короткими ногощупальцами, щелкает жвалами в ожидании момента, когда сможет пустить в ход высохшее жало.
Эрин делает шаг назад, выставляя перед собой пустые ладони, и угрожающе шипит:
— Не подходи.
Руки предательски дрожат. Левый рукав задрался, обнажив несколько длинных бледных шрамов, какие бывают у тех, кто всерьез пытался покончить с собой. Даже широкий похожий на наруч браслет — переплетение кожи и серебра — не скрывает их полностью. Но Эрин некогда об этом переживать — она пытается придумать, как выбраться.
От браслетов (по одному на каждом запястье) толку мало: чтобы сработал щит, магию в начале нужно пробудить, а она просто не успеет среагировать вовремя — инкуб двигается слишком быстро, и удержать щит надолго она тоже не сможет. Значит, этот вариант отпадает.
Эрин осторожно оглядывается на дверь. Она может запереть Эдгара в квартире, если успеет добраться до двери и активировать защитные чары, но она не успеет. Инкуб догонит ее в два счета. Она может попытаться использовать одно из немногочисленных заклинаний, которые есть в ее арсенале, но без магического жезла или другого фокусировщика рискует выжечь свой дар или пол-этажа. Что, возможно, даже неплохо. Если за дверью ее ждут арбитры.
Эрин наконец разрешает себе посмотреть Эдгару в глаза. Во взгляде — свинцовая ненависть. Эх, если бы только ей можно было убить.
— Пришел меня арестовать или добить? — спрашивает она, и в ее голосе отчетливо проступает усталость.
[icon]https://i.imgur.com/6yoRwV0.png[/icon] [zvan]Нет, никогда не примирюсь — верны мои проклятья[/zvan] [sign][/sign]

1. Забери и отдай мне (валл.).
2. Дающий; тот, кто охотно жертвует (валл).

+11

4

В квартире не только пусто, но и неуютно. Безвкусная разномастная мебель, не слишком чистые окна, скрипящие половицы. Пока Эрин оборачивается к двери, он оценивает сетку мелких трещин на потолке и линялый ковер, повидавший, по ощущениям, пару-тройку революций. Атмосферой жилище ведьмы напоминает захудалый мотель где-нибудь в Колорадо: дешево, тоскливо, хочется повеситься в ванной.
Хоть бы сраный фикус купила.

Он не скрывает своего недоумения, отвечая заинтересованным взглядом на ее, полный ненависти. В воспоминаниях Эдгара не за что зацепиться, не к чему придраться; за несколько часов он разбирает на составляющие их встречу в баре, пытаясь найти свою ошибку — был слишком настойчив? сказал что-то лишнее? — но сейчас отбрасывает все предположения разом. Чтобы так оскорбить Эрин, Эдгару пришлось бы протащить ее голую по Юнион-сквер.

— Добить? — он переспрашивает, нахмурившись, и вдруг понимает. Узнает, если точнее — и сам себя костерит за то, что не догадался раньше.
Впрочем, прошло почти десять лет. Да и ночь была безлунной.

— Гвендолин, значит, — имя дается значительно проще. Эдгар почти одобрительно кивает: умудрилась исчезнуть из поля зрения Коллегии, достала новые документы, даже кое-как освоилась с пятым уровнем. Неплохо для четырнадцатилетней девчонки, оставшейся без семьи и инструкций по выживанию. Что печалит по-настоящему — так это глупейшая вендетта, которой она в итоге себя посвятила.
Впрочем, теперь он хотя бы понимает, что имеет дело с потенциальной гордой самоубийцей типажа «сдохну, но и тебя с собой заберу». Самая мерзкая категория смертников, с которыми приходится вести переговоры.

Жест, в который он вкладывает немного собственной энергии, едва можно уловить — тем более отреагировать. Безобидный обрывок тонкой пеньковой веревки, еще недавно завязанный узлом на запястье Эдгара и прикрытый рукавом свитера, змеиными кольцами сворачивается на шее ведьмы. Та, попытавшись сорвать непрошеный подарок, вскрикивает и отдергивает раненые пальцы.

— Это warōna. Довольно древняя штука, их уже порядка восьми веков никто не делает. Признает одного хозяина, терпеть не может магию. Кстати, тех, кто дергается, тоже не любит, так что стой спокойно, — будничным тоном поясняет Эдгар, пока лицо Гвендолин по итогам полностью проигранного сражения меняет цвет с пепельного на розовато-красный. Стоит ей замереть, и веревка перестает врезаться в кожу, хотя все еще давит, напоминая о себе. На каждое движение warōna реагирует недовольной пульсацией, вполне однозначно давая понять, что задушит раньше, чем позволит прочесть заклинание или сотворить сложный пасс руками.

Словно позабыв о Гвендолин, он сверяется с собственными ощущениями и приглядывается к ковру; поддевает угол носком кроссовка; без всякого удивления глядит на разрисованный черным мелом пол.
— Соседи, небось, третий телевизор за месяц покупают, — беззлобно комментирует Эдгар; в попытке определить источник магии проходится по комнате и останавливается у шкафа. Желание продолжать великосветскую беседу тает одновременно с тем, как он открывает дверцу.

— И все ради этого? — он почти с отвращением разглядывает жезл, безошибочно угадывая в нем отголосок собственной магии. Растерянность растет и умножается на злость: Эдгара тошнит при мысли о том, что он убил человека просто потому, что малолетней ведьме захотелось побольше силы.

Отредактировано Edgar Dryden (2018-07-04 16:40:05)

+8

5

Инкуб произносит ее имя, настоящее имя, и Эрин ловит себя на мысли, что никогда в жизни никого так не ненавидела — за одно только безразличие в голосе.
«Он не знал», — с запозданием понимает она. Не знал, кто она, и пришел, быть может, совсем не ради ее ареста и даже не из-за госодвира — его действие не должно было стать заметным так скоро, но она сама все ему выложила, сама подписала себе приговор. От досады, сдавившей горло, от бессилия и вновь накатившей злости хочется выть.
«Какая же она дура!»
Поглощенная этой одной-единственной мыслью Эрин не успевает среагировать на стремительно промелькнувшее движение Эдгара. Ей требуется всего пара секунд, чтобы послать мысленную команду браслетам-артефактам. Магический щит смыкается перед ней на долю секунды позднее, чем что-то, брошенное Эдгаром, обвивается вокруг ее шеи, обрывая последний свободный вдох на середине судорожного глотка, обжигая каждый дюйм кожи колючей болью. Чертова удавка! Эрин в отчаянии пытается помочь себе руками, но лишь зря тратит силы. Пальцы пульсируют и болят, словно их порезало бритвами, а ослабить хватку на шее никак не удается.
Ровный голос Эдгара доносится будто из другого измерения. Эрин отвечает ему бешеным взглядом и только что не скалится от ярости.
Удавка все сильнее затягивается на ее шее.
В какой-то момент ее посещает позорная мысль сдаться, послушаться его, позволить ему себя убить, Эрин сопротивляется ей до последнего, пока комната перед ней не начинает растворяться в темной дымке. В безнадежной попытке удержать ускользающее сознание она опускает руки, хотя каждая клеточка ее тела сопротивляется этому самоубийственному решению. Давление тут же ослабевает, и Эрин вдруг получает возможность нормально дышать.
Пытаясь перевести дух, Эрин вопросительно смотрит на бывшего арбитра. Впервые за вечер в ее глазах не испепеляющая ненависть, но вопрос. Она не ожидала, что он оставит ее в живых. Снова.
Выражение лица Эдгара невозможно прочитать. Эрин испытывает непреодолимое желание отвести взгляд и не смотреть. Массивная фигура Драйдена пробуждает слишком много травмирующих воспоминаний.
Телеки соседей — последнее, что ее сейчас беспокоит. Эрин сильно сомневается, что в этом доме, где шагу нельзя ступить, не наткнувшись на алкаша или наркошу, лопающего психоделики, как конфеты, кого-то смутит неработающий телевизор.
Она вроде хочет что-то ответить, но потом, передумав, лишь неопределенно поводит плечами: «Наверное» или «Мне все равно».
Эрин не меняется в лице, даже когда бывший арбитр, а ныне глава Арканума в Сан-Франциско достает из шкафа ее жезл, заряженный его силой — более чем достаточно для смертного приговора. Но потом Эдгар задает вопрос, и она заходится истеричным смехом. Он смотрит на нее, как на чокнутую. Возможно, она такая и есть.
— Этого? — переспрашивает Эрин с вызовом, когда ей наконец удается справиться с приступом неконтролируемого смеха. — Силы? Думаешь, я такая, как твои хозяева? Хочу провести жалкую продленную магией жизнь в погоне за властью и могуществом? Убивая других иных? Нужно быть быть трехсотлетним маньяком с мертвой душой, чтобы этого желать!
Один маленький вдох.
— Нет. Мне нужна правда. Я хочу знать, кто и за что приговорил моих родителей, и хочу убить его, — Эрин усмехается. — Осуждаешь? Но что он сделает, узнав, что я жива? Пришлет очередной отряд смерти? А, погоди, вы ведь не убийцы, вы защитники, только моих родителей вы не защитили, — нарочито спокойно говорит она, но в голос едва заметно дрожит. — Ты знал, знал что были невиновны. Ты сам мне в этом признался, — говорит Эрин совсем тихо, а потом резко повышает голос. — Particeps criminis1, так у вас говорят? — Она только теперь замечает, что из глаз катятся слезы — злые, горькие и абсолютно неуместные. — Хочешь знать, ради чего все это? Почему я тебя прокляла? Ты не спас моих родителей и не наказал их убийцу, тебе было просто на-пле-вать… Я хотела, чтобы ты страдал… Страдал, как страдала я! — Голос Эрин срывается на крик, но потом вдруг резко выравнивается. Свою последнюю фразу («И раз уж я сделала за тебя всю работу, сама провела допрос, позволь я кое-что тебе подарю») она произносит совершенно спокойно, голосом человека, избавленного от любых сомнений, и прежде чем инкуб успевает что-либо возразить или предпринять, выкидывает вперед правую руку. У нее нет ни фокусоровщика, чтобы направить магический заряд, ни подходящего заклинания, чтобы оградить собственный рассудок от того, что может сотворить с ним чистая магия. Ей это не нужно — не на таком расстоянии и не теперь. Она вкладывает весь свой страх, всю пережитую боль, обиды и отчаяние в свое последнее колдовство. Удавка на горле мгновенно сжимается, она не может даже рассмеяться собственной жестокой шутке, но ей все равно. За миг до того, как рухнуть в объятия темноты, Гвендолин Трефдраф улыбается тому, что и убийца ее матери наконец-то узнает какого это — умирать.
[icon]https://i.imgur.com/6yoRwV0.png[/icon] [zvan]Нет, никогда не примирюсь — верны мои проклятья[/zvan] [sign][/sign]

1. Соучастник преступления (лат.).

+9

6

В отчаянном послании Гвендолин — злость смертельно обиженного ребенка, внезапно выяснившего, что мир работает отнюдь не по принципам справедливого воздаяния. Эдгар может сказать, что это пройдет с возрастом, но не видит в этом смысла: что толку объяснять что-то девчонке, едва дотянувшей до четверти века. Еще тридцать, пятьдесят, семьдесят лет — и она рассмеется в лицо своей наивности. Если, конечно, доживет с такими-то взглядами на окружающую действительность.
Он видел таких, как она. Десятки горячих голов, очарованных смутными представлениями о добре и зле. Начинают всегда одинаково, заканчивают чаще всего в могиле, подставленные более предприимчивыми собратьями. Эдгару практически жаль, но размениваться на искреннее сочувствие — значит, бесцельно выгореть самому. Достаточно одной ошибки, продиктованной избыточным благородством: вот она, стоит напротив и пылает отнюдь не благодарностью.
Меньше всего он хочет, чтобы Гвендолин забила гвоздь в крышку его гроба.

Эдгар бросается вперед единым, слитным, почти неуловимым рывком — и опаздывает. Неоформленный сгусток магической силы срывается с ее пальцев за мгновение до того, как он успевает предупредить движение; бьет в грудь и лишает ориентации в пространстве: он оседает на колени в шаге от Гвендолин, уже не замечая, как она сама падает на пол. Эдгар больше не видит ни ее, ни унылую спальню с ветхой мебелью; не осознает, где вообще находится и что происходит; теряет счет времени. Остаются только воспоминания, которые она ему возвращает. И боль.

Она задает одни и те же вопросы сотней разных комбинаций. Эдгар встряхивает головой, отплевываясь от горючей жидкости — та заливает рот, струится по груди, остается лужей под его ногами, — и в последний раз отказывается отвечать. Спичка чиркает о коробок и ломается, даря ему последнюю отсрочку. Потом Гвендолин достает вторую.
Размеренный стук капель о кафельную плитку почти убаюкивает. Он пытается пошевелиться и слышит металлический звон; кое-как сфокусировав взгляд, замечает полупрозрачные трубки, которые мешают затянуться свежим ранам. Гвендолин говорит, что у них впереди предостаточно времени, и повторяет свои вопросы, пока жизнь уходит из него вместе с кровью. Эдгар пялится в потолок до тех пор, пока одинаковые квадраты не начинают сплетаться в узоры.
Бесконечные монологи заканчиваются его смертью в первый, третий, восемнадцатый раз. Она приходит с разными лицами и похожими историями: пытается играть на страхе и на страсти, торгуется, обманывает, срывается и возвращается к исходной.
Эдгар проживает заново часы и дни.

Ковер грязно-зеленого цвета скатывается и обнажает старый паркет; неглубокие царапины на дереве запекаются багровым. Эдгар кое-как поднимает голову и сплевывает кровь: губа затягивается почти сразу, израненные пальцы восстанавливаются и того раньше. Остаются только царапины на паркете — и тело Гвендолин. Неподвижное и мертвое.
(мертвое? черта с два)

В ее доме нет даже работающих часов. Эдгар не может понять, сколько прошло на самом деле — пять минут или пятьдесят, — но, дотянувшись до ее шеи, ощущает тепло кожи. Значит, не пятьдесят.
Меньше всего на свете он хочет, чтобы для ведьмы все закончилось так просто, на моменте ее триумфа и его слабости. Warōna неохотно ослабляет хватку и соскальзывает, оборачиваясь вокруг запястья безобидным куском веревки. Эдгар кладет ладони — одну поверх другой, — Гвендолин на грудь и вполсилы толкает вниз на четыре счета. Отдает часть собственной энергии с прикосновениями и воздухом: до тех пор, пока не запускает сердце.

Когда она, наконец, открывает глаза, Эдгар сидит на полу, запрокинув голову и опираясь на кровать. В висках стучит, но он практически не обращает на это внимания — на то, чтобы причинить ему вред, у Гвендолин больше нет сил. Попытка приподняться на локтях и то дается ей с огромным трудом, что он отмечает почти со злорадством.

— Ты когда-нибудь пыталась наполнить дырявый тазик? — будничным тоном интересуется он, убедившись, что она слышит.
— Нужно лить дохренища воды, иначе она тут же вытекает. Это ты со мной сделала, верно? Хуйнула дырку, как в тазике. А чем питаются инкубы, не подумала.
Эдгар смотрит на Гвендолин без всякого выражения и отворачивается.

— Я убил твою мать, потому что так было нужно. А ты убила человека, потому что захотела. Ну и как ощущения?

+9

7

Возвращение к жизни может быть той еще пыткой.
Очнувшись, Эрин не сразу понимает, где находится. Кажется, лежит на полу. На боку? Тело странно онемело, в уши словно натолкали ваты. Попытка повернуть голову оборачивается слепящей вспышкой мучительной боли, которая, пронзив затылок и шею, резью отдается в ребрах. На глазах выступают слезы, из груди вырывается сдавленный стон, а вокруг позвоночника закручивается спиралью панический страх: «Саймон в очередной раз сумел ее воскресить, значит, пытка продолжиться». Ей хочется рыдать и молить о смерти, но вместо этого она заставляет себя открыть глаза. Осознание приходит не сразу. В проеме полуоткрытой двери она видит собственную кровать и человека в темных кроссовках, привалившегося к ней спиной.
«Лучше бы это был Саймон», — проносится в сознании обреченная мысль.
В конце концов ей удается уговорить себя на еще одну попытку подняться. Даже слабое движение рукой приводит к очередному приступу боли, а при малейшем движении головы комната начинает медленно вращаться, провоцируя тошноту. Чтобы с ней справиться, Эрин каждый раз приходится надолго закрывать глаза.
Слова арбитра доносятся до нее сквозь плотный туман и эхом отзываются в ушах. Что-то про тазик и воду. Эрин непонимающе таращится на Эдгара и никак не может взять в толк, с чего бы ему предлагать ей тазик. С чего бы ему ей вообще что-то предлагать?
Она с трудом переводит глаза со слипшимися от слез ресницами на хлипкую входную дверь.
«Где же они?»
Эрин не может понять, почему зондеркоманда Арканума не ворвалась в квартиру сразу после ее магического удара? А потом понимает.
Во взгляде, который она возвращает Эдгару, ярость мешается с отчаянием и ужасом.
— И какая эта попытка? — хрипит Эрин. — Какой по счету допрос?
Губы не слушаются, но она упрямо пытается растянуть их усмешку. У нее нет зеркала (в ее доме зеркал в принципе нет — еще одна мера предосторожности, бесполезная, как выяснилось), и ей остается лишь надеяться, что получившийся оскал передаст ее чувства: злорадное удовлетворение от того, что она разгадала их план.
Эрин не верит особо в то, что менталисты Надзора поведутся на такую дешевую и грубую провокацию, но надежда — упрямая сука.
Она смотрит на профиль Драйдена. В зарождающихся сумерках щеки инкуба кажутся болезненно впалыми, а над бровью алеет тонкий едва затянувшийся рубец — как если бы он действительно упал, застигнутый врасплох ее заклинанием. Она переводит взгляд: за окном — привычный переулок. Над темным проходом нависают пожарные лестницы соседнего, более низкого дома. Если приглядеться, можно рассмотреть за ним крыши с зубчатой черепицей — начало Маленького Сайгона. Все в точности так, как и должно быть.
Эрин мысленно аплодирует спецам из Надзора.
«Интересно, могут ли они слышать ее мысли?»
Кто-то, изображающий Драйдена, вроде как ждет от нее ответа.
— Вы правда считаете, что я поверю в главу Арканума, признающегося в совершенном убийстве? И как? Сидя на полу моей спальни, — зло спрашивает Эрин. Сил рассмеяться она в себе не находит. Из нее их как будто высосали. В теле — пугающая слабость, в голове — тревожная пустота. Ход ее рассуждений уже в третий раз идет по одному и тому же кругу. Как и этот допрос. Наверное.
Она смотрит на Эдгара, спрашивая себя, удалось ли тогда ей его достать? Сработала ли ее магия? И если да, присутствует ли он на этом дознании? Наслаждается ли зрелищем? И тут ее мысль спотыкается.
Допрос.
«Позволил ли бы он ее допрашивать? Рискнул ли бы привезти в Арканум живое доказательство своей вины?»
Для всех в Коллегии Гвендолин Трефдраф давно мертва. В интересах Драйдена, чтобы она продолжала такой оставаться.
В душе Эрин просыпается что-то отдаленно напоминающее надежду. Ее взгляд слепо мечется по комнате, что впереди, до тех пор, пока не находит жезл. Тот лежит на кровати. Совсем близко.
Эрин мутит.
Она несколько секунд недоверчиво смотрит на Эдгара, прежде чем с губ срывается вопрос, все ли в порядке с Амандой.
Другой вопрос неотвязно вертится в голове, хотя она изо всех сил старается о нем не думать.
«Ты ведь солгал, Эдгар, лживый лицемерный ублюдок?»
— Ты мог бы убить меня, но не стал, — убежденно заявляет Эрин и морщится, когда попытка сесть поднимает новую волну боли. — Что тебе от меня нужно? [icon]https://i.imgur.com/6yoRwV0.png[/icon] [zvan]Нет, никогда не примирюсь — верны мои проклятья[/zvan] [sign][/sign]

+7

8

Ему приходится постоянно напоминать себе о том, что маги мало чем отличаются от обычных людей — физически, по крайней мере. Эдгар не впервые задается вопросом, как столь хрупкая оболочка в принципе выдерживает постоянное колдовство: баланс между необходимостью и достаточностью нельзя вычислить математически, и за те минуты, что Гвендолин приходит в себя, он всерьез успевает задуматься о целесообразности вызова неотложки. Будь на месте ведьмы одна из его сестер — и Эдгар бы со спокойной совестью оставил ее валяться в отключке, ожидая, пока спящая красавица очнется самостоятельно, но с человеческими детенышами такая тактика не работает. К счастью, еще до того, как он принимает решение, Гвендолин начинает шевелиться.
По крайней мере, он честно старался не сломать ей ребра. 

Ее голос звучит ожесточенно и глухо. Когда Эдгар понимает, что именно она имеет в виду, ему хочется рассмеяться с обреченностью олигофренопедагога, которому достался ну совсем уж альтернативно одаренный экземпляр. Гвендолин думает, ее собираются пытать где-то в застенках Арканума, как будто специалистам коллегии пришлось бы идти на такие сложности, чтобы выбить признание. Как будто из нее в принципе пришлось бы что-то выбивать: парочка вдохновенных тирад, похожих на ту, которую она уже выдала, и можно будет выпустить автобиографию. С картинками.
(эдгар не делится своими соображениями исключительно из вежливости. ну и потому что распознавать сарказм Гвендолин, судя по всему, не способна)
Без малого отличительный признак расы: магия начисто отбивает им чувство юмора.

— Я ее не трогал. Просто посмотрел, как выглядит, — отвечает Эдгар, когда она спрашивает, что случилось с Амандой.
Что вообще могло случиться с Амандой? Он хмыкает, чувствуя себя почти задетым; насколько вообще может быть задет тот, кто только что пережил собственную смерть около двадцати раз. Где-то на периферии сознания прячется сомнение в реальности всего происходящего, от которого Эдгар упорно отмахивается.
В какой момент он раскололся? Этого в воспоминаниях почему-то нет, хотя по реакции Гвендолин он понимает, что до признания в конечном счете все-таки дошло. Эдгар ставит мысленную галочку — выяснить, какую слабость она в нем обнаружила, — и поднимается на ноги. Секунду стоит неподвижно, ожидая, пока пришедшие в движение стены займут привычное положение в пространстве, а потом подходит к девчонке; садится напротив, упираясь коленом в пол.

— Что мне нужно? — на лице Эдгара отражается вся гамма эмоций от «ты серьезно?» до «ты, блядь, серьезно?!».
— Что мне нужно? — интонации взлетают на терцию; Гвендолин пытается отстраниться, и он запускает пальцы в ее волосы, придерживая затылок.
— Ты вообще не понимаешь, что натворила, правда? — после короткой паузы спрашивает он куда мягче, почти с сочувствием. Если она и догадывается, что он собирается сделать, то слишком поздно: в сравнении с Гвендолин Эдгар полон сил, да и тех крох, что позволяют ей оставаться в сознании, больше ни на что не хватает.

— Кто-нибудь рассказывал тебе, как мы чувствуем Голод?
В короткую мысленную команду он вкладывает столько энергии, что хватило бы всему этажу и паре квартир снизу, не будь его собственная магия сконцентрирована исключительно на ведьме. Безумное расточительство личных ресурсов — с тем же успехом он мог бы вынудить незнакомых людей устроить оргию в полностью забитом вагоне метро, — но об этом Эдгар практически не думает. На щеках и шее Гвендолин расцветают неровные алые пятна. Плечи, с которых давно съехала свободная кофта, покрываются гусиной кожей. Ненависть надежно защищает ее разум — девчонка, стоит отдать ей должное, не двигается с места, — но и только.
Эдгар звучно смеется, когда она сжимает бедра.

— Весь мир съеживается до одной-единственной идеи. Из мыслящего существа ты превращаешься в животное, которое больше ни на чем не может сосредоточиться. Все, что тебе хочется сделать — заполнить пустоту вот здесь, — он отпускает ее волосы и, опустив руку, касается ладонью низа живота. Короткие — то ли обломанные, то ли сгрызенные в приступе беспокойства, — ногти Гвендолин впиваются Эдгару в предплечье, на что он не обращает внимания вовсе.
Она похожа то ли на пьяную, то ли на человека, который внезапно позабыл, как дышать.

— Не нравится ощущение? Не в кайф опускаться до уровня, когда все, что тебя заботит — это удовлетворение? Ну так и что, по-твоему, мне от тебя нужно?
Эдгар позволяет ей ответить самостоятельно, хотя что-то подсказывает, что ученица из Гвен так себе.

+6

9

(Прежде ей не доводилось сталкиваться с такой силой.)

Видя, как неумолимо приближается ее противник, Эрин предпринимает еще одну бесплодную попытку подняться. Куда там — она и сидит-то с трудом. В таком положении голова кружится сильнее. Эрин приходится закрыть глаза и сделать несколько глубоких вдохов.
Голос Эдгара звучит так близко от ее лица, что она против воли вздрагивает. Желудок болезненно сжимается, когда он заводит свою руку ей за голову. Онемевший затылок прикосновения почти не чувствует, но по спине все равно пробегает холодок. Как предчувствие той неодолимой титанической силы, которая вламывается в ее сознание секундами спустя, разом сметая все имеющиеся у нее психические барьеры, сокрушая волю, выжигая любую мысль о сопротивлении.
Эрин охватывает жар, будто бы ядовитая змея укусила ее прямо в сердце, и смертоносный обжигающе сладкий яд стремительно разнесся по телу.

(Мысли заволокло густым туманом. Все куда-то ушло, стало вмиг неважным — все, кроме Эдгара Драйдена с его точеным безупречным лицом, скульптурным телом и волнующим голосом, обволакивающим и чарующим сильнее любого заклинания. Она желала видеть только его, слышать только его, касаться, ощущать, ласкать и терзать лишь его.
Мышцы свело от напряжения. Дыхание участилось, стало одышливым и рваным. Грудь и бедра тянуло от каждого неосторожного взгляда на него, отчего даже мягкий лифчик без косточек, подкладки и застежек становился орудием пытки, а простые трусики из хлопка причиняли боли не меньше, чем варона.)

Она ощущает себя восковой куклой — вольтом1, послушным чужим желаниям, и это пугает ее. И злит.
Злость всегда приходила ей на помощь, была ее щитом, опорой и фокусом. Из нее Эрин черпала силы, когда иссякали все прочие источники. Она ждет, что злость придаст ей силы и сейчас, но ее надежное оружие, последнее средство в неравной проигрываемой ею борьбе, предает ее.
Эрин произносит заклинание: «Грим»2.
«Грим! Грим! Грим!» — никакого эффекта.
Эрин отдается своей злости без остатка, но не чувствует ничего, кроме сосущей пустоты в нижней части живота.

— Это не по-настоящему, — через силу произносит она, до боли, до крови, закусывая губы, чтобы не сорваться на мольбы.
«Ну же, Эдгар. Пожалуйста, Эдгар. Трахни меня…».

Когда она пытается сосредоточить мысли на чем-то, кроме руки Эдгара и этого противного чувства пустоты там, внизу, голова взрывается болью, а потом все — Лос-Анджелес, родители, четкая и столь желанная еще недавно цель — исчезает в тягучем дурмане ощущений и похоти.

— Это просто чары, — упрямо твердит Эрин слова, которые не значат ровным счетом ничего. Язык заплетается, а она дрожащими руками начинает стягивать свою футболку и ненавидит себя за это той крохотной частью сознания, которая еще способна к осмысленному анализу, но у убийцы ее матери такие глаза…
«У убийцы ее матери».
«У. Убийцы. Ее. Матери».

Она возвращает себе контроль над телом за мгновение до того, как противоестественная магия Эдгара прекращает давить на сознание. Или ей хочется так думать.
Произошедшее кажется нереальным, каким-то неудачным анекдотом. Она сидит перед главой Арканума, сжимая в прижатых к груди рукам собственную помятую футболку (одну руку только что вытащила из джинсов), пытается унять сбившееся дыхание и дрожит от холода. Даже понимает обращенный к ней вопрос, но отвечать длинными фразами еще не готова.
Эрин хочется оказаться на противоположном конце комнаты, как можно дальше от Эдгара — он пугает ее до истерики, и она уже не решается дерзить ему в ответ.

— И зачем же мне снимать проклятие? — деловито интересуется Эрин, натягивая футболку — руки плохо слушаются. Ей правда интересно, что может предложить ей арбитр, кроме быстрой смерти.
Она по-прежнему избегает на него смотреть.
[icon]https://i.imgur.com/6yoRwV0.png[/icon] [zvan]Нет, никогда не примирюсь — верны мои проклятья[/zvan] [sign][/sign]

1. Вольт — особая кукла, которая может использоваться в симпатической магии.
2. Валл. grym — cила, усилие.

+7

10

Во взгляде Эдгара мелькает что-то, отдаленно напоминающее уважение: Гвендолин сопротивляется почти минуту, хотя должна была потерять остатки контроля над собой едва ли не сразу. Не имея ни достаточного магического потенциала, ни защитных артефактов, ни просто-напросто сил, она, тем не менее, держится единственно на упрямстве. Или злости. Или, быть может, желании сунуть его головой в огромную мясорубку и скормить получившийся фарш арбитрам Арканума — хотя он видит, как тяжело ей это дается.

То, что он делает — здесь и сейчас, — любой иной расценил бы как величайшее оскорбление. И хотя воздействие пленительности не попадает под юрисдикцию коллегии, фактически Эдгар нарушает священный для замкнутого сообщества закон. Правило, чтимое даже больше, чем запрет на темную магию, дает Гвендолин полное моральное право объявить ему вендетту.
Если забыть о том, что она ее давным-давно объявила.

В миг, когда она сдается, Эдгар чувствует лишь отвращение, хотя и не меняется в лице; запоздало думает, что совсем не хочет видеть ее такой; отвернувшись, оставляет в покое ее разум и вытаскивает телефон. Электронная игрушка, разумеется, барахлит — и спасибо, что вообще подает признаки жизни. Пока Гвендолин поспешно натягивает футболку поверх бежевого лифа, Эдгар разглядывает анимацию перезагрузки; вводит пароль, никак не отреагировав на ее слова.

Восемь пропущенных и столько же голосовых. Несколько встревоженных смс. Эдгар, начисто позабыв и про Гвен, и про сам предмет беседы, отходит к окну, чтобы перезвонить. С каждым коротким вопросом — где? когда? кто именно попал под удар? («какого хуя» повисает в воздухе невысказанным) — мрачнеет все больше и обещает приехать. Обернувшись к ведьме, некоторое время раздумывает о чем-то своем.

— Снимешь его прямо сейчас — и я попробую что-нибудь узнать. Не снимешь... Оливия, да? Та твоя подружка, с которой вы собирались открывать дело. Вампирша. Вряд ли ее хватит хотя бы на месяц, учитывая, сколько энергии ты у меня отбираешь, — прохладным тоном сообщает Эдгар.
— У тебя пять минут, чтобы разобраться с заклинанием и переодеться. Я не могу здесь оставаться, так что поедешь со мной, а там посмотрим, — он неопределенно мотает головой и выжидательно глядит на Гвендолин.

+3

11

Затянувшееся молчание понуждает Эрин поднять глаза на Эдгара. Если бы его внимание не было полностью сосредоточено на ярком прямоугольнике экрана, он бы без труда разглядел в ее взгляде уже знакомый огонь непримиримой ненависти, как у дикого звереныша, которого загнали в угол. Обреченность — да, но не покорность.
На одну краткую вспышку времени в ее измученном сознании возникает мысль, что именно сейчас она могла бы его опередить: добежать до жезла, а с ним — сражаться, отомстить; дать наконец выход переполняющим ее чувствам — злобе, жгучему стыду и отвращению к самой себе — душащим, похуже удавки. При попытке встать — которой уже по счету? — ее просто-напросто выворачивает на ковер. Потом становится легче: тошнота на время отступает, как и безрассудная готовность мстить — нет, даже не за убитых девять лет назад родителей, а только лишь за пережитое унижение.
Эрин вытирает рот длинным рукавом футболки и пытается осмыслить диалог, который Эдгар ведет по телефону. Он кажется взволнованным, и Эрин это почему-то совсем не радует. Когда внимание главы Арканума обращается в ее сторону, подобно старым осадным орудиям, Эрин инстинктивно съеживается. Эдгар говорит ровным, как лезвие, тоном, но ее не покидает мысль, что он не на шутку взбешен.
Она не решается озвучить ядовитую реплику, которая вертится на языке: «Ты себя переоцениваешь».
Она презирает себя за то, что собирается сказать.
Мысленно по шею закапывает Эдгара в пустыне Чиуауа и натравливает на него койотов.
И говорит: «Хорошо, я согласна». — Голос срывается чуть ли не на каждом слове. — Затем протягивает ему руку, чтобы помог встать.
Драйден поступает по-своему и поднимает ее, подхватив под мышки, отчего по спине бежит неприятный холодок, а в крови закипает злость. Эрин резко оборачивается, готовая послать к дьяволу и самого Эдгара и его идиотскую оскорбляющую ее вежливость, но что-то в его лице останавливает ее.
(Ей не стоило вертеть головой.)
Эдгар поддерживает ее за спину, пока она пытается справиться с отчаянным приступом головокружения, и это бесит ее больше, чем если бы он позволил ей упасть.
Кое-как доковыляв до комнаты, Эрин достает из шкафа темную клетчатую рубашку, которую планировала надеть в поездку. Остальные вещи — пара кофт, несколько пар обуви и еще одни отстойные джинсы — лежат в собранном рюкзаке. Рюкзак стоит на полу шкафа, Эрин не рискует к нему нагибаться и, пошатываясь, идет в ванную, игнорируя валяющийся на кровати жезл. Дверь она не запирает (если Эдгар захочет войти, он войдет и никакой замок ему не помешает), а лишь прикрывает. Умывается холодной водой, стирая кровь с шеи, меняет рубашку, равнодушно отмечая, что ее скорпион запутался клешнями в волосах, но тратит время, чтобы вернуть подвеску на место. Она не следит за временем, но думает, что вполне укладывается в отведенные рамки.
Выйдя из ванной, Эрин не задерживается в спальне, а сразу же проходит в гостиную, где ее по-прежнему молча ожидает Эдгар. Она встает напротив него, пытаясь разглядеть его лицо сквозь сумрак комнаты и понять, догадался ли он, о чем пойдет речь.
— Я сейчас даже джинсы не могу снять, не то что проклятие, — тихо, но твердо сообщает Эрин, краснея на слове «джинсы» (так, по крайней мере, ей кажется — щеки заливает огнем). — Под кроватью стоит деревянная шкатулка, она понадобится мне для колдовства, — говорит она и зачем-то поясняет: — Я сама не достану, — хочет добавить что-то еще, но под взглядом Эдгара осекается. По лицу видно: смирилась с тем, что может последовать дальше.
Она не знает, чего ожидала. Удара? Раздраженной отповеди? Эдгар просто уходит в спальню, а возвращается уже со шкатулкой.
— Знаешь, — задумчиво тянет Эрин тогда, — мне кажется, кеды я тоже сама не надену.
[icon]https://i.imgur.com/6yoRwV0.png[/icon] [zvan]Нет, никогда не примирюсь — верны мои проклятья[/zvan] [sign][/sign]
fin.

+3


Вы здесь » Arcānum » Игровой архив » Так убивать нечестно [8 июня 2017]