РОЛЕВАЯ ИГРА ЗАКРЫТА
нужные персонажи
эпизод недели
активисты
— Простите... — за пропущенные проповеди, за пренебрежение к звёздам, за собственный заплаканный вид и за то что придаётся унынию в ночи вместо лицезрения десятого сна. За всё. Рори говорит со священником, но обращается, почему-то, к своим коленям. Запоздалый стыд за короткие пижамные шорты и майку красит щёки в зарево.
Ей кажется, что она недостойна дышать с ним одним воздухом. Отец Адам наверняка перед Богом уж точно чище, чем она и оттого в его глазах нет и тени сумбура сомнений. Должно быть подумал, что ей необходима компания и успокоение, ибо негоже рыдать в храме господнем как на похоронах, но Рори совершенно отчётливо осознаёт, что ей нужно совсем не это.

Arcānum

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Arcānum » Прошлое » No fear [10.05.17]


No fear [10.05.17]

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

http://s9.uploads.ru/t/YKkIV.gif http://sd.uploads.ru/t/H9n0M.gif

Дата и время: 10 мая 2017
Место: крыша полузаброшенного здания
Участники: Gerard Rotwood & Ruby Bers
Краткое описание:
Высотка, еда, приближающийся закат... Ничего не предвещало беды, пока Руби не приспичило научить Джерарда бегать на пугающей высоте. И тут хочешь, не хочешь: забегаешь. Обычный вечерок двух хвостатых, почти бесстрашных, играющих в: "Не ссыкло? Докажи!"

+1

2

- Нет, нет, я поел.
Он врёт, но нет ничего страшного в этой лжи - лишь пресечение чужого волнения и беспокойства. Не вся правда плохая, не всё  враньё хорошее. Но в этот раз оно безобидно, этот раз - только продление радости от того, что воспитала неправильного, но щенка довольного, пузатого такого, с короткими лапками и тупорылой мордой, очаровательной для любой матери донельзя. И нечего волноваться, и уже не хочется строить планы. Жив, цел, счастлив.
Это даже не назвать ложью - громкое слово - крошечная неправда, на фоне других абсолютно скупая, незлая. Добрая? Ротвуд не может сказать, добрая ли. Главное только то, что никому не делает зла.
В свободной руке у Джерарда шуршит пакет, и он дышит через раз, только чтобы не поехать катушкой и сразу не сожрать всё, да в одно рыло. Джерард голодный, как питон, запертый в банке, но ему хватит и перекуса. Больше, чем "ничего", но порой выматывает. Катаешься по жизни, как сухой пустынный шар, и в иной день некода даже забежать за фастфудом.
- Плавда, да… Нет, ночую у длуга. Ага.
Он поднимает глаза - Руби уже на крыше, у края, с таким видом, словно внутри каждой девчонки живёт душа акробатки, сильной и быстрой, летающей над высотой. Она ногами на бетоне - или кирпиче, из чего этот дом? - и это вещь приземленная. Здесь и сейчас.
Но вот за ней раскрывается ночным слепящим крылом целый город, как большая виар-картинка. Тяжёлая и близкая. Только отдающая ветром.
Берс спиной к неиследдованному миру с его дикими идеями. Лицом к оборотню, к собрату. Это правильное распределение ценностей.
Ротвуд показывает ей широкие зубы и спешит навстречу, по пути чуть не роняя пакет.
Руби ему друг, но не из тех, у кого можно ночевать. Руби стайная, и все стаи - как блохи. Прыгают, множатся и заражают. Он не трогает её слишком часто и слишком много, чтобы не испортился его блошиный ошейник.
Лол снова врёт. Он будет на ногах всю ночь и скроется под утро в клубе, где задрыхнет на диване без кроссовок. Он путник, которого нельзя назвать неприкаянным, но и полностью устаканившимся, цельным - тоже.
- Давай, до встлечи. Люблю тебя, да.
Иной миленько чмокает губами, имитируя звук поцелуя, и сбрасывает. Телефон кочует в карман, а Ротвуд кочует к Руби - он любит Руби, но особой своей любовью, не распространяющейся на полное доверие. Однако.
Однако он принес ей еды. Он почти всегда приносит еды и сам много ест, не тем жестоким спосбом, который ему как наркотик, а просто жрет, что попадет в рот из мясного или просто сытного. Чувствует вкус, но жизнь смешивает все эти вкусы в большой комок жвачки, который не растворяет слюна. Уже всё равно, что - но важно, когда.
Джерард отдает Берс её порцию, сам вгрызается в лепешку сбоку, потом кусает сверху, сразу проглатывая большой кусок.
- Иногда кажется, что я с таким литмом жизни точно сдохну, - пыхтит он, переминая зубами мясо, соус и салат, - Или типо того.
Город за Руби зазывно мигает, и Ротвуд делает маленький, почтительный шаг назад.
Он не работает на высоте - он внизу, у земли, носом в неё уткнувшись, бежит по следам или несётся, куда укажут. Здесь не его стихия и не его дом. У ликантропов не крыльев, не копыт, только ноги и лапы, но каждый использует так, как посчитает нужным. Руби может летать над асфальтом, Ротвуд - бежать по нему.
Джерард не скажет, что боится высоты, но скажет, что её не любит. Красота не окупает опасности, а увеличивает её мощность, киловатт. Всё красивое приманивает, чтобы убить. Это правило вспоминается не всегда.
И всё-таки он побаивается. Это не значит, что придется признаться.

+1

3

[indent] Её тянет к небу тягой почти иррациональной, гравитационной, но законам физики вопреки. Руби мысленно тянется на цыпочках, касается кончиками пальцев облачного марева и легонько царапает волшебную синеву. Руби наяву лишь по-кошачьи потягивается, широко зевая, делает внушительный шаг вперёд навстречу к краю крыши. Осознать близость к небу можно лишь поняв, как далеко тебя унесло от земли.
[indent] Джерард вот-вот подойдёт. Острый слух различает его шаги за спиной — оборачивается резко, чуть задирая подбородок. В телефонные разговоры встревать невежливо. Руби еле уловимо крохотными шажочками меряет парапет, всё ещё стоя к Ротвуду лицом. Вовсе не потому что к тем кто может в одночасье обернуться диким зверем лучше не поворачиваться спиной. Просто спиной к друзьям повернуться — скотство последнее. Да и позвала его сюда сама, догадываясь что собрату идея не в кайф — вот и ещё один повод с глаз не сводить в беспокойстве, отчасти забавляясь от неуверенности на лице попавшего в  её стихию. Беседа окончена, в руках оказывается дар не небес — Джерарда. Принят с благодарностью в стиле Берс, как обычно: улыбаясь наклоняется вперёд на одной ноге к подошедшему и ласково треплет кудри на макушке. Существуй зеркало из Белоснежки в реальности и поставь перед ним этих двух, от вопроса: "Кто на свете всех кудрявее?" оно сошло бы с ума.
— Ты лучший. — слово «спасибо» для Руби слишком сложное. Целых семь букв, да ещё произнести надо в определённом порядке. Предпочитает аналоги или благодарить делом — вслух в такой формулировке лучше не повторять: наткнётся на сальные усмешки пошлых придурков, планету населяющие как грязь или комарьё к вечеру. Под требовательными шустрыми пальцами голодной воровки упаковка с еды почти слетает.
— Угм-мум. — мысль глубиной не блещет, но от головокружительного аромата рот наполняется слюной. А стоит сомкнуть челюсти раз на вкусней мягкости и думать вообще не хочется. Джер быстро понял, что её надо брать едой. С рук есть не будет ни за что, но будучи просто рядом ещё как и весьма охотно. Вкусно до стона. Беспрестанный звериный голод у них это общее. Кудрявый никогда не смотрит на неё как на обжору. Он наворачивает ещё активнее, уж точно не отстаёт.
— Так сразу и сдохнешь? — ага, сотню раз кряду. Джерард парень крепкий. Джерард — солнышко. То самое, которое может греть ласково, ободряюще, а может выдать удар, от которого чёрта с два с ходу оклемаешься. Руби улыбается ему как и солнцу — открыто. Искренне и широко. Это было бы в разы очаровательнее, если бы не кусочек листового салата, прилипший к нижней губе. Девушка цепляет дезертира пальцами, смотрит на него недоверчиво [как она так увлеклась едой, что не заметила того, что та пытается совершить побег?] и закидывает находку в рот. 
— Или откроешь новое дыхание? Может батарейка тоже в панике: заряд кончается, полный беспросвет, а тут раз: оказывается кончилась только первая палка, а впереди ещё штук шесть таких. И никакого memento mori, зря только паниковала. Больше нытья. Да и ты — не батарейка. Ну или можешь без проблем подзарядиться. Капля никотина убивает лошадь, а немного мяса из гроба подымет задранного жизнью оборотня. Меня-то уж точно.
[indent] Надоело стоять. Джер выглядит не шибко уверенным и Руби слегка прищуривается, отмечая это. Так, мысли потом, всё потом. В её руках ещё есть еда, пусть мир подождёт. Всё ещё активно пережёвывая пищу, прыгает с парапета и на него же усаживается по-хозяйски небрежно, поджимает ногу под себя без мысли о том что пыль сапог может запачкать ей весь зад, а то и вонзить под кожу острие боковой пряжки. Поднявшийся ветер треплет волосы, от него голова слегка запрокидывается сама собой. Руби умеет дожимать из малейшей радости всё до капли и даже здесь прикрывает глаза, не морщась даже когда ласка ветра начинает напоминать удары.
— Его на неделе сносят. — зачем-то сообщает после недолгого молчания. В голосе не тоска, но неприкрытое сожаление. Несколько десятков ударов и на месте строения будут лишь руины. Меж ними затеряются её мысли и вензель, написанный шальной рукой, держащей баллончик с синей краской. Вот так просто: сейчас они здесь в окружении мира и ветров, а потом это место просто исчезнет. Низвергнется до лежалого асфальта.
— Построят на месте очередную зубочистку до небес, охраны наставят. Я и её обойду если надо, но воспоминания заново не отстроить. — в моменты грусти Руби почти жалеет что не курит. Вместо дыма из лёгких вонзает зубы в остатки съестного и шустро приканчивает последнее. Сытый вздох не мешает выколупывать кончиками пальцев остатки овощей и мяса по углам бумажной упаковки и закидывать последние в рот как орешки.

Отредактировано Ruby Bers (2018-07-10 07:58:56)

+1

4

Завитки у Джерарда более мягко вьются, перекликаются, его кудри - как у мальчишки, как у смешинки, чего-то юного, отрастившего бороду чудом и странностью. Руби в этом плане более дикая, более несдержанная и запутанная, как лапшичный брикет бич-пакета, или как мочалка для леди - это странно, потому что Ротвуду кажется, что он во всем должен выглядеть твёрже, взрослее и железнее со своим мнением и взглядами. Но кончики волос Берс могут зацепить за веко и оставить явный росчерк, шрам, который станет белесым - лишь дерни посильнее.
У Джерарда волосы только для того, чтобы ласково пальцы вплетать, гладить по самому верху или шутливо дергать, не боясь потеряться. Птицы режутся о провода, если совсем потерянные, небо по кусочкам остается в кудряшках Руби Берс, потому что само уже начинает теряться, как эти самые мёртвые птицы.
Оно возвращается, но не всегда.
Ротвуд ответно не треплет, но цепляет кончиками пальцев за чужие волосы, дёргая не слишком мягко, не слишком больно. Больше игриво, как собаки хватают пастью друг дружку за шкурку, поддразнивая, подзадоривая.
Девчонка эта настоящая, самая-самая, со всеми своими словами, с салатом на губах, иногда неловкая, иногда не слишком красивая. В общем-то, из той лиги щенков, откуда он сам родом. А у нереальных девочек не бывает ни крошек, ни шершавости на губах, периода для прыщей и тихих обид. Их обиды пустые, но громкие, как гром без молний, и все они для Ротвуда неприятно далеки. Он принимает в своём мире околосовершенных женщин - Оливия кажется ему околосовершенной, как хорошее ресторанное блюдо от шефа - но плохо осмысливает околосовершенных именно девочек, девчонок, пустышек и мотыльков.
Оттого ему нравится Руби, оттого ему нравится Джером.
И первой он улыбается, дожевав, и затем шутливо приоткрывает рот - зубы Ротвуда крупные, белые, и даже так по волчьи-жутковатые, есть что-то такое на клыках. Напрягающее. Но он прячет свой оскал за чуть нелепой мягкостью почти сразу.
Кусает. Кусает. Не Руби - еду, нет причин для страха. Жует, жует, пока волчица говорит, говорит, жует и мясо, и чужие слова, перемалывая, не всегда успевает осмыслить. Джерард - кашемол. Он пытается вникать и скачет по верху, не вглядываясь сейчас между строк. Простой разговор для простой дружбы, который можно и не забывать, но не стоит думать о нём слишком долго. Можно подавиться и закашляться.
- То, что у меня часто отклывается втолое дыхание, ещё не повод меня эксплуатиловать, - фыркает он громко и шумно. Ротвуд любит свою работу, всю, потому что не даёт себе выбора не любить, но она порой его выжимает, и Джерард становится сочным персиком под гусеницей тяжеленного танка, - Но от мяса я бы не отказался.
Его руки уже опустели, не считая пакета. Лол задумчиво катает во рту последний кусок, как корова жует жвачку, и тянет время, чтобы продлить радость от вкуса и самого ощущения того, что ты жрешь наконец, а не бегаешь от угла к углу, как заведённый спаниель. И он бы согласился ещё на стейк, спагетти и жаркое. А гораздо лучше покуситься на что-то поживее, чтобы мышцы ещё сокращались и держались под зубом, как мышь в змеиной пасти упирается лапками в горло.
Тогда он, может быть, и найдет в этом свою сытость. Особую.
Но пока что Джерард подкрадывается к Рубс и поднимает на руки, как иногда поднимают красивых девушек или уже подросших, но все ещё просящихся детей - обвивает талию ближе к бёдрам и дёргает вверх. Не совсем дёргает, ладно. Движение выходит почти плавным. С учётом того, что это Джерард, который не похож на балерину.
Он не кружит, просто медленно покачивает девчонку, и смотрит поверх неё - подальше, в небосвод. Джер не привязывается к местам, и чувства о них остаются в самих стенах, рушатся и утекают. Он умеет привязываться к людям - и это другое, но бывает похоже. Когда сам человек будто остаётся отголоском в одной земле. Там, где ты лучше всего его помнишь.
- Я возвращался в Гилрой недавно. Вырос там. Поглядел на дом - совсем переделали. Моде-е-ерн.
Последнее слово Ротвуд тянет пренебрежительно, но с некоторой долей восхищения. Ему не жалко дома, но лишь потому, что не жалко отца. Прошлого, когда было хорошо просто бежать рядом с ним - да. Но не его самого. Голиаф был немного мудаком, но прожил неплохую жизнь.
Джер не хотел ездить. Мать попросила. Она была порой излишне сентиментальна, и поезда вышла косой, какой-то слишком длинной, хотя они пробыли в Гилрое лишь час. Заехали в магазин, а к дому не подходили.
Катерин открыла окно, чтобы посмотреть на прошлое. Ничего не сказала, а через пару минут зажала кнопку. Наверное, ей надо было, чтобы спать спокойнее. Увидеть, что всё уже совсем прошло, и сны снятся зазря.
Ротвуд прячет лицо, и его глаза толком не разглядишь. Он ставит Берс обратно на парапет, когда договаривает, и он снова волчара. Скалящийся, городской грязный волчара. И ничего с него брать.
- Некотолые вещи лучше не помнить, - отмечает ликантроп, - Даже если они холошие. И… Может, ты слезешь? Высоко.
Он морщится, заглядывая вниз. Далёкий асфальт делает слабому сердчеку больно, и, будь Джерард обращён сейчас, то шерсть затопорщилась, превращаясь в иголки на загривке.
Мелкие и колючие. Мер-зость.

+1

5

Она знает с десяток лиц, получивших бы за такое касание удар промеж пятым и шестым ребром с ноги. Джерард невредим и цел. У Руби смех тёплый, чувство невесомости внутри — небо ближе. Волчонок мурлычет под нос незатейливую мелодию и голову запрокидывает, доверчиво о падении даже не думая. Джер — надёжный, в его руках ни капли не тревожно. Вопрос «зачем» не имеет смысла: сегодня всё просто так.
Руби думает, что ни за какие коврижки её не заманить обратно в Уичито-Фоллс, как ни бейся. — Мой дом вряд ли снесут. Жалко. И ремонта ему не видать ещё лет двадцать. — матушка будет драить пороги до затёртой белизны и полы до кровавых соплей, но и цента в новый декор не вложит. Папочке попросту наплевать. Берс резко сдувает закинутый шутливым ветром ей на лицо локон, одним коротким выдохом извергая на волю всё раздражение при мысли о родных пенатах. Внизу ставший крошечным мир, за горизонт цепляется взгляд. Руби успокоенная этим зрелищем. Почти умиротворенная, вдыхая предночной воздух. От заката мир кругом светится смирным огнём изнутри, подсвечивается, как и её собственная кожа.
— Лучше сам поднимайся. До солнца отсюда рукой подать. — правда лучше не шагать навстречу, если жить хочется. Мысленно Руби прибавляет, что лучше заката только рассвет. — И оно тебя ждать не будет. — дальше ведь только луна. Их лучший друг и злейший враг. Берс никогда и ни у кого не спрашивала, нравится ли им быть оборотнями — даже для неё этот вопрос лишён такта. Сказать «да» — местами нет-нет, а покривить душой. «Нет» — харчок в лицо принявшей тебя стаи, открывшей тебе объятия и душу. Лучше уж помалкивать, восторженно смотреть на солнце и недобро щурить глаза на луну.
Руби поворачивается к другу лицом и от его выражения лица на губах сама собой появляется мягкая усмешка:
— Правда боишься что упаду? — Руби знает что гравитация — на её стороне. То, чего ты не страшишься и от чего не ждёшь удара в спину это необязательно нечто предательское. Ладони в стороны, руки — крылья. Объять необъятное с улыбкой, попытаться. Показывает ее пустоту ладоней, а потенциал: чем их только не наполнить, если захотеть! Целым миром. И того — мало.
Девушка протягивает Джеру руку. Страхи рождаются для того, чтобы быть уничтоженными. Она любит этого волка своей специфичной любовью–привычкой: утягивать вперёд, быть рядом и после работы в часы когда без друга рядом никак. Говорить ни о чём, обо всём, молчать вовсе и замечать, что от перемены уровня болтовни чувства защищённости и доверия не умаляются. Смотреть на робеющего перед высотой друга почти больно и во власти Руби исправить это, стереть как добрый день стирает страшный сон по прошествии часов.
— Хоть раз прыгал? — звучит невинно, даже без вызова. Вопрос с толикой чистейшей наивности, а в глазах рождаются первые всполохи азарта. По всему видно что ответ — нет. Джер — дитя земли и здесь он лишь гость. Тянет растормошить. Научить. Её дом — его дом и не дело это, когда по дому страшно передвигаться. Волчица отступает на немного в сторону. Ближе к солнцу, дальше от надёжного огромного пласта бетона под ногами. Когда-то и ей было страшно. А сейчас Руби — на краю. На самом-самом краешке, выставляет ногу вперёд, лишая опоры и балансирует на одной, на цыпочке.
— Это не страшно. Просто крыша. — а внизу кажущиеся маленькими люди и готовый недружелюбно встретить при падении асфальт. Об этом девушка из соображений остатков здравомыслия умалчивает.
— Нужно только разбежаться как следует. Давай научу! — тем же тоном она бы могла предложить сделать панкейки по рецепту своей мамы или показать, как пришивать пуговицы [попутно искалывая все подушечки пальцев]. Руби выражает величайшую готовность прыгать сию же секунду и даже парапет наконец покидает — коротким прыжком, тут же уперев руки в бока и не сводя с оборотня пристального выжидательного взгляда.

+1

6

Земля поет в Джерарде и развеивается по округе густым пеплом, оседающим в поры, пылью в легкие и твердостью в голоса. Вокруг него, когда Джер внизу - не небо, а стены городских пещер, да малая толика огня, который идет от земли, отдавая её же тепло, но питается от воздуха, глотая жадно и выжигая с ненасытностью. Джер не любит огонь, с которым имеет много родства (Ликан тоже глотает добычу без передышки, большими кусками кромсает окружение, забывая о собственной жизни) но любит камни и дороги, не хочет помнить лица, зато помнит голодные повороты и осыпающиеся кирпичи. В нем совершенно точно есть искры, разжигающие вереск в костер, пустошь обращающие в пустырь, однако, страшась, Ротвуд зарывается во влажную осоку и мокрый лес, роясь носом в палой листве, словно в сахаре. Забивается этим запахом глотка и небосвод, закрывает звезды и ночь, день и облачную погоду. И тогда Джерард остается внизу.
Он не может оставаться там вечно. Предостаточно друзей, не знающих жалости к его зоне комфорта.
Руби, Руби будто неловко, будто и не специально рвет покрывало, как слон в посудной лавке. Крылом смахивает листву с купола над головой, открывает бесконечно огромное пространство, такое далекое - но совсем близко. Руби не ликан - так, птица, красногрудая, не из стихов Тисдейл, потому что Руби близок город с жизнью людей и зверей, но все равно яркая. Не цветом даже, не перьями, но движениями и предложениями, которыми разоряет сам свет. Крадет из карманов удачу. Бернс расчищает каменную кладку, слепящее свечение фонарей и потолок улиц, и тогда Джерард глядит вверх.
Вверх и чуть влево, мимо звезд, на луну, мутную, но ярко выделяющуюся на темной ткани монету, броскую, звенящую. Лунные края плавятся и тонут, стирая край, превращаясь в густые серебристые капли, как желе, смешанное с бисером. Яркие потеки мягко оплетают круг, собираются вместе и дрожат при каждом вдохе, летя вниз. Луна капает на асфальт, не под ноги Джерарда, а далеко-далеко, превращая дороги для людей и машин в светоотражающие реки. Луна превращается в лужи нефти и океаны бензина, чистого, как современная вода, нежного на языке, как наждак. Джер хочет поймать одну каплю своим языком, как ловит их горячее покрытие под колесами такси, но молча смотрит. Поглощает.
Он предан земле, но влюблен в свою суть эгоистично, грязно и пошло, как мать не сможет любить детей, но сможет их ненавидеть, но так, ближе к небу, ему все сильнее отдает в ребра гобой. Оборотни для него звучат гобоем, волынкой или органом. Звук, имеющий вкус. В небе не перекрещиваются пути. Там нет направлений, и легко можно выбирать цель. Когда первая лента лунной патоки касается улиц, Джерард теряет себя такого, какой он есть для мира.
В нем находится больше волчьего, больше звериного - больше того, чем он раз за разом сдается и во что слепо верит, не требуя аргументов для своей веры. У него шерсть, клыки, горячесть дыхания и нюх на кровь не просто внутри - а уже снаружи, пусть не видно прямо. А заметит легко. Джерард весь - волк, но волк без стаи, и ему нужны оба куска от мира, который считает своим.
Только поэтому Ротвуд не делает шаг назад. Он вдруг отвисает, сглатывает, и смотрит на Руби, как на луну, тяжело сопя. Он боится высоты, но со страхом можно жить, не побеждая его. Можно стать выше. Любой дороги и любых смешных собратьев, посмевших скалить клыки. Даже ночь можно подмять под себя.
- Так, хорошо... Если я разобьюсь, избавься от моего телефона, - прячет он волнение за неловким смешком, - А то после смерти меня ждет позор.
Вопреки своим словам, он мягко придерживает Берс за локоть, будто не давая отойти не на шаг, не давая совершить что-нибудь глупое. Но в этот раз он готов легко разжать пальцы. Это не то, что просто дается Джерарду - он чувствует себя старше, важнее и опытнее. Тем, кто может приказывать и может не дозволять.
Но не делает этого. Потому что еще не время.

+1

7

Руби воздушно, легко смеётся при отзвуке не лучших перспектив с его губ. А ей-то, глупой, казалось что они выяснили: Джерарда так просто не угробит ничто. Даже гравитация. Всё в его тёплых руках, мохнатых лапах, а единственный сдерживающий голос — в голове. И слушать его стоит только иногда. Её Джера и победит какой-то прыжок? Ч-е-п-у-х-а. В несправедливость просроченной еды верится больше чем в убийственный рок судьбы посерьёзнее. Но это будет обидно. Слишком. Всё равно что пасть от удара в спину от лучшего друга.
Кончиками пальцев накрывает его губы, ловя дыхание от тихого смешка.
— Не волнуйся. — в тон ему, прищурившись. Впору поверить что размышляет над тем, что скрывает аппарат и идей в голове набралась уж масса, но в самом деле Руби лишь думает о том, что миру не помешает ещё пара капель тонн оптимизма в первую очередь Джеру, чтобы Ротвуд наконец стал выглядеть счастливым и чувствовал себя под стать.
— Твой позор останется со мной. — лучезарная улыбка не вяжется с идеей падения с высоты нескольких десятков этажей, и всё же, Руби сияет добродушным оскалом во все тридцать два. По крайней мере теперь у него точно есть повод для выживания. Шаг в сторону и ненастойчивый плен из пальцев на локте отринут. У Руби вообще с личным пространством отношения непростые: собственное защищать, клацая зубами, а в чужое внедряться беспардонно да с усмешкой безнаказанной и хитрой. У Джера, наверное, на этот счёт привилегии будут пошире. На него зубами клацать не хочется даже в полнолуние.
— Главное: разбежаться как следует. — назад шагает спиной вперёд, то и дело оборачиваясь через плечо, к середине здания. Метров тридцать должно хватить. Мозг начинает работать на опережение, высчитывая место приземления, пункт для того, чтобы оттолкнуться. Самый край на опасной черте. Берс кусает губы и думает о том, что, наверное, в мире есть чуть более мирные хобби и как хорошо, что ей не жаль быть не увлечённой ни одним из них.
— Не жалей расстояния. — ладони в перчатках трутся друг от друга, Руби вдыхает в них тёплый воздух, согревая руки и слегка покрасневший нос. Касается губами пальцев на очередном выдохе: на удачу. Нужно быть готовой. Смелой. Готовой ринуться вперёд и не сметь дать полный «стоп» на самом краю здания, считай, обрыва, внизу которого лишь люди, хаос и шум. Она бы не хотела так глупо умереть.
— Не спеши. Беги, когда будешь готов.
Негромкие инструкции высоким тоном, вглядываясь в исчезнувший горизонт и цепляясь взором зелёных глаз за сияющую луну. Неприятная. Самодовольная, лоснящаяся светом, как блин маслом, её неизменно побеждающий недруг. Руби не слышала о подавляющих зельях. А даже услышь... В подавлении даже самой ненавистной части себя есть что-то бесславное и неправильное. И даже если всё окажется простым: только протяни руку, возьми и сделай глоток... Простота пугает её не меньше лунного сияния. Руби привыкла к тому, что для того, чтобы что-то получить, нужно это заработать или отобрать. Не так уж важен другому отобранный из его глотки кусок, если он не сумел за него побороться и выиграть. Полученное просто так, без борьбы, не имеет ценности. Отданное добровольно от чистого сердца ценно вдвойне. Джерард — внимательный, пристальновзглядый, свой. Покидать его жалко, но она уверенна: ещё свидятся, даже раньше, чем минует пять минут.
Расстояние между крышами небольшое: она узнавала. Узкий проулок между ними, внизу ютятся вонючие мусорные баки: так себе местечко для унизительного посмертного приземления.
— И если начал, то делай изо всех сил!
Руби стартует взъерошенной пулей.
Невесомая, быстрая.
Птица, что вот-вот улетит отсюда.
Механика движений налажена и отработана от и до. Грация природная и подготовка жизненная маскируют слаженность под некий полёт. Руби никогда не видела себя со стороны. Руби, если совсем уж честно, глубоко наплевать на то, что думают другие, но она понимает, каким красивым бывает миг свободы от оков гравитации. Ногами словно разрезает небо резко, быстро вспарывает невидимый шов, рвёт несуществующие нити. Вытянутые вперёд руки хватают пустоту и миг свободного полёта вечен. Руби не чувствует веса собственного тела. Не ощущает страха: лишь захлёстывающая радость парения, оттого выпивая каждую наносекунду до дна, захлёбываясь ими и охнув от толчка приземления на парапет до обидного скоро. Привычно тело сгрупировывается для контролируемого падения набок и с секунду Руби просто лежит с широко распахнутыми, вдыхает кислород, сладкий, ночной. А после встаёт, не пошатнувшись.
Джерард на той стороне кажется лишь тёмной вихрастой фигурой под луной.
— Я тебя жду! — простоит хоть до скончания ночи и времён, но дождётся порубленного в крошево пространством неба, убитого страха, что исчезнет в глазах Джера, изничтожится даже тень его на дне зрачков и ногами ликан будет стоять твёрдо на бетонной крышечной земле рядом с ней, не иначе. Мысль о том, что у него не выйдет — нелепа.

0


Вы здесь » Arcānum » Прошлое » No fear [10.05.17]


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC