РОЛЕВАЯ ИГРА ЗАКРЫТА
нужные персонажи
эпизод недели
активисты
— Простите... — за пропущенные проповеди, за пренебрежение к звёздам, за собственный заплаканный вид и за то что придаётся унынию в ночи вместо лицезрения десятого сна. За всё. Рори говорит со священником, но обращается, почему-то, к своим коленям. Запоздалый стыд за короткие пижамные шорты и майку красит щёки в зарево.
Ей кажется, что она недостойна дышать с ним одним воздухом. Отец Адам наверняка перед Богом уж точно чище, чем она и оттого в его глазах нет и тени сумбура сомнений. Должно быть подумал, что ей необходима компания и успокоение, ибо негоже рыдать в храме господнем как на похоронах, но Рори совершенно отчётливо осознаёт, что ей нужно совсем не это.

Arcānum

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Arcānum » Игровой архив » я вижу тебя сквозь тьму [сентябрь 1965]


я вижу тебя сквозь тьму [сентябрь 1965]

Сообщений 1 страница 16 из 16

1

https://i.imgur.com/usEX5D2.gif

Дата и время: конец сентября 1965 года
Место: Лондон, Великобритания; 99 парк стрит.
Участники: Джедедайя Эттингер, Габриэль Атлас
Краткое описание: заставь упрямца признать свои эмоции

Отредактировано Gabriel Atlas (2018-07-17 13:39:42)

+2

2

Сидни — огромные глаза, обрамленные «паучьими лапками», россыпь крупных веснушек на переносице и выбеленные пудрой тонкие губы, изогнутые в ироничной ухмылке — считает себя феминисткой. Она носит брюки со стрелками и белые мужские рубашки, серьезно рассуждает о равенстве, утверждает, что никогда и ни за что не уподобится тем клушам, что посвящают себя мужчинам и деторождению.
Спустя два месяца от дня знакомства Сидни наводит порядок в съемной комнате Джеда («ну и бардак ты здесь развел, конечно…»), готовит ему завтраки, обеды и ужины («пирог, между прочим, по бабкиному рецепту испекла») и просит его остаться в Гранд-Айленд подольше (предположительно, навсегда).
Джед ест и отмалчивается. Против инстинктов не попрешь, уж ему-то об этом известно.

— Не могу заснуть, — жалуется Сидни. — Скучаю по морю.
Джед солидарно похлопывает девушку по бедру и звучно зевает. У него нет никаких сентиментальных чувств к морю, а спать хочется.
— Сможешь изобразить звуки моря, чтобы я могла заснуть?
За очередным зевком завуалировано «ты что, ебанутая?» Ему все эти глупости, вырванные из контекста дамских романов, еще безразличнее, чем море. Вместо шума волн он изображает крики чаек, за что получает болезненный тычок под ребра.
Сидни всерьез обижается на шутку, отодвигаясь от него на край кровати, дает время на то, чтобы раскаяться и в страстном порыве прижать к груди, разочаровывается, когда слышит тихий и мерный храп.
Утром они не разговаривают. Джед не понимает, считается ли то, что происходит между ними, отношениями. А если точнее, то ему хочется знать, надо ли как-то зафиксировать их окончание. Так и не разобравшись, он собирает свои немногочисленные пожитки в рюкзак и уходит по-английски.
Ему эта дыра все равно уже до тошноты осточертела.

В Лондон (домой) Джед возвращается в конце сентября. Уставший с дороги, вымокший до нитки под приветственным холодным ливнем, он ловит кэб и называет адрес. Водитель косится на небритую физиономию клиента в крайней степени недоверчиво, видимо, сомневается в платежеспособности, и Джед растерянно думает о том, что ему действительно не помешало бы одеться приличнее (потертые и кое-где рваные джинсы, конечно, отлично сочетаются с серой курткой размера на два больше необходимого, но), сделать стрижку и побриться прежде, чем вываливаться в цивилизацию.
В пути (а расстояния преодолел немалые) он не слишком заботился о внешней привлекательности. Двадцать с лишним лет соответствия чужим ожиданиям, шестнадцать — уважительного отношения к начальству и заведенным порядкам вкупе с полным непониманием собственных желаний в этих реалиях привели к тому, что извращенный юношеский максимализм настиг его в сорокалетнем возрасте. Последние четыре года он даже визуально не соответствовал и в целом вел себя плохо.
С завидным упрямством, ведь бунтарство и свободолюбие довольно быстро сменились на тщательно подавляемое пожалуйста-позови-меня-обратно.
На пороге его радушно встречает Марта, энергичная гувернантка неопределенного возраста. Радуется, как родному сыну, возбужденно щебечет.

— Мистер Атлас не говорил, что вы возвращаетесь!
— Он и сам не знает, так что…
— А, так значит сюрприз!

— И как вам Америка?
— Громко и воняет.

— Я приготовлю что-нибудь мясное на ужин по такому случаю.
— Спасибо.

Джед с жадностью вдыхает родной запах дома, что отзывается приятным чувством где-то внутри живота, подавляет малодушное желание взбежать по лестнице вверх, в кабинет Атласа, с надеждой на то, что сюрприз — приятный, а тоска, засевшая под ребрами, взаимная. Он как ненавидел, так и ненавидит себя за слабость перед этим человеком.
В его комнате ничего не изменилось. Джед бросает рюкзак на пол, стаскивает куртку, на пробу проводит пальцами по тумбе и убеждается, что пыль отсутствует. Садится на кровать, осматриваясь, не глядя комкает пальцами подушку и притягивает к лицу, чтобы вжаться носом. Свежее белье. В мелочах охота видеть ожидание, хотя на деле это скорее хозяйская любовь к порядку.
Он решается (или отпускает себя?) подняться к Габриэлю только спустя пару часов, после того, как принимает долгий контрастный душ, сбривает бороду, надевает чистую одежду, не прекращая немой спор с самим собой о правильности принятого решения.
Джед стучит в закрытую дверь узнаваемым образом (три быстрых удара, два — нет). Он никогда не врывается в личное пространство Атласа без разрешения.

Отредактировано Jedediah Oettinger (2018-07-19 03:51:37)

+4

3

Изнанка с этой стороны — молочный туман с вкраплениями сухого белого песка под ногами, холодного и словно ненастоящего. Габриэль проводит тут слишком много, но привычкам не изменяет — внутренние часы подсказывают, сколько примерно прошло в настоящем мире. Впрочем, пребывание тут не успокаивает. Своей изначальной цели он так и не достиг: не вышло прийти в состояние равновесия, не вышло избавиться от скверных мыслей и не вышло искоренить дурное предчувствие. Уже пятые сутки, как он не может нормально спать, нормально есть и вообще, кажется, опять вернулся к старому ритуалу “попытайся загнать себя в могилу раньше времени, на пятом веку твоей жизни это самое актуальное хобби”.

Если тебе нечем заняться, а жизнь приобрела монотонный ритм и слилась в сплошное серое марево — попробуй случайно, как бы невзначай сдохнуть. Похоже на совет для какой-нибудь книги вроде “Жизнь и смерть для неопытных и уставших”.

Мутный белый туман сухой, словно его тут и нет, но давит на лёгкие невообразимой тяжестью. Занятно, что если перейти на Изнанку этажом выше, то можно прогадать и провалиться в какую-нибудь нелицеприятную песочную яму и застрять там, пытаясь выкопаться. И ещё и найти место, откуда можно вернуться обратно, не вляпавшись в старые перекрытия здания.

Атлас вдыхает молочное прохладное марево, снова пытаясь нащупать ускользающий хвост спокойствия. Тщетно. В груди зреет липкое, скользкое и неприятное. Виски сдавливает мутной головной болью. Всё это ужасно, отвратительно и бессмысленно.

Выдёргивает из неприятного оцепенения понимание, что там, во внешнем мире, что-то изменилось. Никаких специальных уловок и трюков, просто славное умение чувствовать обжитую за десятки лет берлогу как продолжение самого себя. Впрочем, ощущению этому, предчувствию, Габриэль не до конца доверяет. Поднимается на ноги, скидывает марево Изнанки, словно плащ, чувствует, как начинает задыхаться. Распахнутое настежь окно чуть помогает — воздух лондонского проливного дождя и мокрой мостовой вклинивается, кажется, в самую глубь нутра.

Скопленная за несколько дней усталость превращает заслуженный выходной в настоящий кошмар. Равнодушно рассматривая прохожих, умудрившихся выбраться на улицу в такой отвратительный вечер, Атлас пытается найти в себе что-нибудь помимо желания вернуться обратно на Изнанку — там, по крайней мере, он сдохнет как следует. Вместо этого нащупывает злость, привычно скапливающуюся, как яд добропорядочной старой змеи.

От созерцания законных видов отрывает стук. Вполне себе знакомый, а от того заставляющий словно выпасть из реальности на несколько секунд. Габриэль растерянно оглядывается, взмахивая кистью в воздухе и отточенным движением перебирая пальцами — дверь раскрывается, пуская в кабинет гостя.

Совершенно неожиданного. И совершенно точно долгожданного.

На втором году отсутствия оборотня в доме и на работе Атлас начал привыкать к мысли, что тот не вернётся. Или начал стараться к ней, к этой грешной мысли привыкнуть. Получалось так себе. На третий год он достиг в этом определённого успеха. А теперь вот, кажется, почти не ждал. Не считая какой-то долгой, тянущейся тоски внутри; словно протянутая из бесконечности в бесконечность струна, эта тоска ни секунды не давала покоя и всегда была с ним.

А теперь оборвалась, лопнув почти бесшумно.

Непривычная растерянность на лице Габриэля сменяется великолепной смесью недоверия и облегчения. Он улыбается, шагая вперёд — сначала медленно, затем слишком порывисто для себя самого. Впрочем, за секунду решительно отметает любой анализ собственных действий. Рывком, за ворот притягивает Джеда к себе, обхватывает за пояс, вжимаясь лицом в шею, сжимает пальцами ткань рубашки; и только тогда позволяет себе немного выдохнуть, закрыв глаза. Встаёт на место невидимая деталь, отсутствующая непозволительно долгое время. Габриэль улыбается, пряча эту улыбку в сгибе чужого плеча.

— Блудная псина, — ворчливо выдыхает, отстранившись неожиданно даже для себя, но не выпуская из рук. Ладонь ложится на чисто выбритую чужую щёку. У Атласа на лице — вновь выражение растерянности и хмурого непонимания. — Ты давно вернулся?.. Прости, я не слышал.

И не спрашивает — вернулся? насовсем? ко мне вернулся? Как будто эти вопросы пустят всё вспять и разрушат момент, ценность которого по внутренним ощущениям зашкаливает.

Отредактировано Gabriel Atlas (2018-07-18 22:40:39)

+6

4

Джед ожидает сдержанной улыбки и крепкого рукопожатия, парочку стандартных реплик, призванных начать светскую беседу.
«Не думал, что ты вернешься без предупреждения».
«И как тебе Америка? Понравилась?»
«Теперь за работу?»
И оказывается совершенно не готов к тому, что в действительности происходит. Близость Габриэля сравнима с обнаружением антикварного комода ручной работы на дешевой домашней распродаже, редкого и надежного среди всякой пыльной рухляди. Пьянящая радость резко сменяется замешательством, когда приобретение не проходит в дверь. Джед бестолково надавливает ладонью на чужую спину, прижимает ближе, ощущает себя разом деревянным, тупым и счастливым. Он не знает, что делать, просто концентрируется на сердцебиении Габриэля, жадно вдыхает его запах…
Джеда настигает понимание того, что они связаны нерасторжимо.
— Нет, — он качает головой и улыбается. — Часа два назад. Меня встретила Марта.
В девятнадцать лет Джед определял свое положение как безвыходное, а подчинение Атласу как прямую обязанность; в двадцать пять решил, что способен добиться определенного успеха в Аркануме и там же обрести свое место; в сорок — мысленно переложил ответственность за собственную пожизненную фрустрацию на плечи Габриэля (привязал к себе и не дал вкусить жизнь), собрал вещи и уехал обретать свободу.
Свобода на вкус оказалась как вчерашний фастфуд: затвердевшая котлета, накрытая пожухлым салатом, картошка с привкусом четырехдневного масла... Вольный отправиться, куда угодно, делать все, что только вздумается, гнаться за счастьем, вывалив язык изо рта, он резко осел в Сан-Бернардино и до отупения уговаривал себя не пасовать перед будущим, делать хоть что-нибудь. Отсутствие привязанности обесценило личность, и размыло те понятия, на которых строилась вся предыдущая жизнь.
Случались и хорошие дни. Просто дней, в которые бы он мучительно не скучал по Атласу, не было. Понадобились считанные месяцы на то, чтобы признать очевидное — удивительно, почему на это не хватило предыдущих двадцати лет. Теперь все встало на свои места, механизм заработал правильно.
Они разрывают тактильный контакт, и Джед не знает, куда деть руки. Не сводя цепкого взгляда с Габриэля, он садится на диван в нарочито расслабленной позе. Нервы — звенящие струны.
— Ну как, нашел мне замену? — интересуется полушутя, хотя мысль в грудине отзывается неприятно.
Собираясь в путь, Джед обещал вернуться по первому требованию; в воздухе тогда повисло осязаемое «этого не случится». Незаменимых — не существует, особенно когда речь идет о настолько влиятельном человеке. Проще найти нового исполнителя, чем гоняться по всему свету за старым.
— Я готов вернуться. Если хочешь.
Звучит так, словно у него есть альтернативы.

Отредактировано Jedediah Oettinger (2018-07-19 15:31:27)

+4

5

Нежность, привычка, привязанность и образное, выцветшее, но честное и стойкое “соскучился” сворачиваются в пеньковую верёвку. Та петлёй затягивается на шее, заставляя попридержать слова, перехватывая дыхание и предостерегая. Атлас делает выдох, наблюдая за волком, отворачивается и отходит к столу. Опускается на его край, складывая руки на груди. Снова смотрит.

Теперь уже — сдержанно, пряча с особой тщательностью все эмоции. Его подтачивает неуверенное беспокойство за то, что он так несдержанно и легко открылся, за то… Что одно лишь присутствие Джедедайи рядом (вновь, так близко, давно не виделись, привет) вырывает эмоции. Голыми руками. Не уменьшая боли. Раскурочивая, словно пробираясь по открытым нервам.

Мелькает малодушное, но едкое и цепкое — отвратительно.

— Не видел смысла искать замену. Воспитывать кого-то повторно у меня не хватило бы терпения, — Габриэль изобразил на лице ничего не выражающую ухмылку, цепко следя за Джедом.
Его мимика была куда богаче, чем у самого Атласа. Выразительнее. Ярче. Считать его зачастую было проще простого. И сейчас Габриэль как будто боялся найти там то, чего видеть ему совсем не хотелось. Облегчение? Желание поскорее уйти? Это будет заметно. Будет видно невооружённым взглядом.

Но пока Джед выглядит так, словно вот-вот подорвётся в прыжок. Сбежать или наброситься?

— Возвращайся. Твоя комната всё ещё твоя, Марта, наконец, перестанет меня тиранить с двойной силой и начнёт кормить тебя, как на убой. Да и вообще… Тебе нужно время? Или можешь приступать к работе хоть завтра, — он слабо улыбается, а сам — наблюдает, словно хищник, готовый свернуть жертве шею при любой допущенной ошибке. Одна единственная ошибка.

Ему хватит.

Ждал ли он в полном смысле этого слова? Как будто не надеялся, что Джед вернётся. Как будто тогда отпускал его насовсем и просто радовался чёртовым открыткам, которые складировал в тумбе у кровати. Не в ящике рабочего стола. В спальне. Как будто понимал заранее, но признаваться не хотел даже самому себе. Впрочем, есть ли в этом смысл сейчас? Лишняя привязанность будет мешать работе.

— Как Америка? — участливость в голосе искренняя, сдобренная толикой любопытства. Атлас клонит голову к плечу, чуть щурясь. — Что нового узнал о Новом Мире?

+4

6

Ожидать — не значит желать. Готовый столкнуться с умеренно вежливым и привычно спокойным Атласом, которого все прочие воспринимают как воплощенное в человеке апатичное безразличие к этому миру и к отдельным индивидам в особенности, он получил искренний и сногсшибательный в своей эмоциональности отклик. Человек — тварь капризная, к хорошему привыкает молниеносно и на меньшее впоследствии соглашается неохотно. Неожиданно столкнувшись с подсознательно желанным развитием событий, Джед оказывается не готов к быстрому откату до классического, отвратительного в своей предсказуемости сценария.
Он мысленно недоумевает: зачем вообще решил вернуться, если был готов мириться с таким приемом? И игнорирует мысль о теплившейся подспудной надежде, которая вроде бы и оправдалась, а на вкус все равно как пресное разочарование в сухом остатке.
Теперь Джед с жадностью наблюдает за Габриэлем, ищет в его позе, наклоне головы, взгляде и изгибе губ отголоски тех эмоций и чувств, что одолевали его только что. Момент, очевидно, упущен, он закрылся, и это провоцирует вспышку неприкрытого, плохо контролируемого раздражения.
И еще одну, при осознании, что Атлас наверняка отмечает изменения в его настроениях по живой мимике, когда как сам Джед даже не догадывается, что скрывается под непроницаемой маской участия и сдержанного интереса. Он привычно запрещает себе принимать желаемое за действительное, чтобы потом не разочаровываться, и вообще хоть как-то об этом рассуждать. Еще в первые годы вынужденного (ли?) сожительства с этим человеком, он научился принимать его таким, какой он есть, с уважением и благодарностью.
Жаль, что взвешенное решение не исключает кипучее желание рывком подняться с дивана, преодолеть расстояние до Габриэля в пару широких шагов и вытряхнуть из него то, что он пытается так надежно запрятать от Джеда.
Он настолько поглощен этим, что не испытывает ожидаемого облегчения от вести об отсутствии альтернативного помощника и предложения вернуться к работе уже завтра. Рассеянно кивает в ответ:
— Хорошо, завтра.
Джед осматривается и не замечает в обстановке ярких изменений. Пожалуй, Габриэль может быть и воплощением постоянства. После четырех лет бесконечной смены обстановки, ему, если отбросить прочее, до одури приятно находиться там, где все знакомо и привычно. Но в этих стенах вспоминаются и вопросы, что всегда терзали, но никогда не задавались вслух. Почему ты забрал меня тогда? И почему я здесь теперь?
— Сплошной разврат, — хмыкает он, переводя взгляд на Атласа. — Сначала смотришь на все с предосуждением, а потом и сам не успеваешь понять, как погряз в этом по уши. В каждом городе есть клуб, а то и несколько, где собирается богемная молодежь. Они много говорят о политике и искусстве, но при этом не представляют, как функционирует реальный мир. Я, кстати, тоже нет. Сбежал, когда начал ощущать себя тупее, чем я есть на самом деле.
Он криво усмехается. Ему на деле нечего рассказать об Америке. В эти годы что-то происходило, но ничего из того, что действительно стоило бы внимания.
— Я скучал по тебе, — звучит серьезно, на лице - почти что вызов.
Очевидно и глупо отрицать.

+3

7

Наброситься.

Маленькое противное существо, которое некоторые энтузиасты могли бы назвать внутренним голосом параноика, вопрошает — “чего он добивается?”, а Габриэль смотрит на Джеда с прищуром. Интересно посмотреть, как изменился его зверь за четыре года скитания. Как сам Джед изменился. Пока только — как будто отсутствие привычного… привычного отношения. Атлас старательно пытается вычленить нужные синонимы и определения, но каждый раз касается опасной темы. Секунда. Ещё секунда.

Совсем редко бывали дни, когда Габриэль позволял себе расслабиться на пару часов. На изнанке никто не требовал от него отчётности, а он сам не наказывал себя за неправильные и неуместные мысли и желания.

Хотелось вернуть щенка. Немедленно. Это длилась иногда — секундами, иногда — долгими, тягучими часами. В таким моменты живущий внутри зверь, у которого сил почти ни на что не хватало, продирал сознание заунывным воем. Волка хотелось вернуть, посадить на цепь и запретить покидать вверенную им территорию. Габриэль умудрялся наказывать себя мысленно и за такие слабости, потому что это было слишком и это даже так, невыразимо, на расстоянии, ранило сильнее, чем если бы… чем если бы что? Если бы Джедедайя не уехал, он бы и не задумался. И всё текло бы также ровно, как и начиналось. Работа, уставные отношения. Ничего особенного.

С отъездом Эттингера он словно упустил из рук важную деталь, которая всегда была под его контролем, а теперь потерялась. И найти её никак не удавалось. И на место с его приездом она не встала — контроль не возвращался. Просто видеть оборотня поблизости теперь было… правильно. Правильно было думать, что завтра он вернётся к своим обязанностям, что завтра он…

— Прости..? — Атлас на секунду теряет лицо, теряет себя и мысленный поток, лениво текущий где-то не переферии.
Чужое “я скучал по тебе” вклинивается в разум острыми иглами, в самый мозг, в самую его середину, не желая исчезать, растекаться фантомной болью. Защитная реакция срабатывает почти мгновенно с секундной осечкой. В глазах появляется колкость пополам с недоверием. Габриэль улыбается.
— И я по тебе, — почти дежурное.

Чего ты хочешь?
Чего ты добиваешься?
Зачем ты это делаешь?

— Почему тогда не вернулся раньше? — он уже заранее слышит встречное “почему не звал”, заранее готовит едкий ответ, закрываясь всё больше и больше, уходя всё глубже и глубже. Ему кажется — ещё немного, и спасительная топь внутреннего отрешения примет его в свои объятия.
Присутствие Джеда, его взгляд, его близость — всё это держит, не отпускает, словно верёвками и въевшимися под кожу крючками. Хочется думать, что не вылезет наружу агрессивная, потерянная обида, складывающаяся в скулящее “зачем ты так со мной”, бездумное, бессмысленное и болезненное.

Ему хочется, чтобы в этих “я скучал по тебе” смысла было не так уж и много.

Отредактировано Gabriel Atlas (2018-08-06 00:11:20)

+2

8

Ничего не изменилось. Н и ч е г о.
Джед почти скрипит зубами, ощущая, как стремительно его затягивает эмоциональная трясина. Неоднократно и по достоинству оцененный самоконтроль теперь работает негладко, со сбоями, и ему приходится прикусить язык, чтобы не брызнуть ядом, хотя Габриэль вроде бы отвечает правильно.
И вопрос его звучит как пощечина.
«Потому что меня тошнит от твоей безразличной физиономии и строго нормированной эмоциональности».
«Я не видел и не вижу никакого смысла в возвращении, но мне больше некуда деться, так что вот я тут теперь».
«Честно говоря, надеялся, что само пройдет и отвалится».
«А ты разве меня ждал?»
Но Джед знает, что несправедлив. Может, двадцати с лишним лет ему и не хватило на осознание собственных желаний и чувств, но этого времени оказалось достаточно, чтобы научиться видеть и чувствовать Габриэля лучше, чем другие. Безразличным к нему он не был никогда. Кто же виноват, что этого оказалось мало?
А в противовес здравым мыслям — по-юношески несерьезная обида. Удобный и предсказуемый Джедедайя из прошлого нравился Атласу больше, чем тот, кто к нему вернулся, и это так заметно.
Запах чужого одеколона щекочет ноздри и ему хочется открыть окно или выйти из кабинета (возможно, выйти в окно из кабинета — был бы только в этом хоть какой-нибудь смысл). Джеду, в общем-то, тоже не слишком нравится тот, кто вернулся. Прошлый образ терпеливого и исполнительного, вполне уравновешенного помощника импонирует теперь больше. Осознанное желание хочется обменять на тот легкий в сравнении дискомфорт и тысячу блеклых догадок, почему все так, а не иначе.
Тогдашний он сейчас бы выполнял очередное поручение, с ворчанием продирался сквозь кипу скучной документации. Сегодняшний Джед думает только о том, что способен двигаться быстрее, чем Габриэль. Радуется тому, что сильнее физически, и ему ничего не стоит хотя бы попытаться получить желаемое. Выдрать те самые эмоции наружу обратно, и будь что будет (наказание — не смерть, в конце концов). Джед прикидывает риски так, словно всерьез планирует наброситься на человека напротив.
От взгляда Атласа отчего-то сводит в груди, и он, игнорируя все предупредительные сигналы, рывком поднимается со своего места, шагает навстречу и обхватывает ладонями неожиданно хрупкую шею. Джед слышит, как ускоряется биение сердца, и почти не дышит, заглядывая в голубые глаза. Он находит Габриэля красивым, особенно вот так, упираясь большими пальцами в его подбородок и заставляя немного откинуть голову.
— А мне стоило вернуться раньше? — спрашивает хрипло, напряженно и вместе с тем настойчиво.
Правильный ответ он уже получил, настала очередь честного.

+2

9

Понимание, что он совершил ошибку, настигает не сразу. И не разом. Постепенно, секунда за секундой, оно подбирается, словно ленивый, уверенный в себе зверь. Обхватывает широкими лапами рёбра, обтекает горячим жаром тело, внахлёст проходится вдоль хребта обжигающим холодом. Габриэль упускает контроль и не хочет мириться с этим, но не может ничего поделать. Джед похож на себя куда больше, чем все те двадцать лет прежде — настоящее животное, хищник, злой, умный и взбешённый.

Сердце предаёт мораль и собственные личностные (целостные) устои, срывается, пропуская удары, частит и бьётся где-то в горле и в желудке одновременно. Фантомные лапы опасности превращаются в горячие, живые руки (лапы?) Джеда. Габриэль в любой момент готов услышать рычание и, кажется, чувствует лёгкое, инстинктивное разочарование, когда этого не происходит; когда в лицо ему не скалятся клыки. Только расширенная радужка волчьих глаз, злость — искренняя и чистая в своём проявлении. Обида.

Он мог бы… Он мог бы многое сейчас. Ничего не стоит лишить Джедедайю жизни прямо так, почти не меняя положения. Ничего не стоит утащить его на изнанку и затушить там в молочном тумане. Ничего не стоит позволить ему захлебнуться в собственной крови.

Проблема лишь в одном: Габриэль точно знает, что его внутреннее “я” этого не позволит. Ничего не получится. Не сработает. Ясное, кристально чистое осознание — перед этим существом в этот, отдельно взятый момент он беззащитен, как младенец.

В горле застревает “ты мог не уезжать вообще”, Атлас медленно тянет воздух, чувствуя, как сжимаются горячие ладони, как пульсирует собственная кровь в висках и под челюстью. Дрожат кончики пальцев. Признаться себе  легче лёгкого — он боится. Но вместе с тем испытывает странное, жалкое, отвратительное предвкушение. От него что-то сладко стягивает от живота до самых стоп. Дрожь проходится вдоль хребта до затылка и утопает в сердцебиении. Габриэль подаётся чуть ближе, сжимая пальцами (напряжёнными добела) край стола, и оказывается тесно вжат в тело зверя, словно сам к этому стремился и сам напрашивался (напрашивался, судя по всему, и правда) на руки, крепко сжавшие шею.

— Да, — шёпотом, чуть улыбнувшись и пристально разглядывая нависшего над ним волка. И, пройдясь кончиком языка по пересохшим губам, добавляет так, словно ему не грозит в одном из вариантов смерть от свёрнутой шеи. — Не порви галстук. Это мой любимый.

+3

10

Где-то глубоко внутри скребется запоздалое чувство вины за собственную дерзость, но с годами привитая безоговорочная подчиненность отметается так же решительно, как и самообладание всего мгновение назад. Осознание непозволительности того, что происходит, только подогревает нерв. Джед пристально смотрит на пухлые сухие губы (он не знал, что на них отчетливо заметны редкие веснушки) и снова заглядывает в глаза, медленно выдыхая сквозь стиснутые зубы.
Впервые за долгие годы он упивается ощущением своей внутренней силы; наслаждается мыслью о том, что может свернуть Габриэлю шею. Заводится только сильнее при осознании и собственной слабости — маг второго уровня, столь старый и опытный, легко, буквально по щелчку пальцев, лишит его жизни в момент, который сочтет критическим. В этой схватке преимущество у того, кто сработает быстрее, подсуетится, чтобы выйти победителем. Больше всего удовольствия Джед получает от простого понимания — это не схватка, никто из них всерьез не нападает и не дает отпор. Физически.
Ощущать Габриэля вот так восхитительно, но хочется большего. Горючая смесь из испытываемой обиды, злости, непонимания и мучительной нежности грозит перерасти в бешеный натиск животной похоти. Джед силится не забывать дышать (ему не хочется заглушать чуть сбитое дыхание напротив) и давит в себе желание зарычать в приоткрытые губы. Непривычный испытывать то, что испытывает, он и сам не знает, чего от себя ожидать.
Медленно ослабляя хватку, Джедедайя убирает одну ладонь, чтобы пальцами ослабить узел и снять петлю галстука. Он действует осторожно, но все равно встрепывает идеальную прическу, и теряется в догадках о том, насколько еще более неидеальным Атлас способен быть. Его любимый галстук ложится на стол изысканной удавкой, а Джед, стискивая зубы так, что поигрывают желваки, берется за рубашку на груди. Комкает ткань, притягивая Габриэля ближе к себе. Склоняется, почти прижимаясь к губам, и шепчет:
— Ты так меня бесишь.
Джед и сам с удивлением отмечает какие-то восторженные нотки в своем голосе. Немного отпускает себя и все же по-звериному рычит. Этим человеком хочется обладать, ведь им самим Атлас в каком-то смысле обладает уже слишком давно.
— Ты скучал по мне? — он повторяется, желая получить еще одно тихое и в высшей степени волнительное согласие.
Кажется, только ради этого стоило пройти через прошлое, но после Джед даже при всем желании не сможет довольствоваться меньшим. Он припадает губами к губам совсем неласково, почти болезненно, не зная, сколько еще времени у них впереди.

+3

11

Чужие слова впечатываются в затылок раскалёнными отметинами. Атлас крепче сжимает пальцами край стола, слабо надеясь, что всё решится само собой и не надо будет отвечать за свои же действия, которые уже сейчас, не свершившись, кажутся неправильными.

Количество чужих эмоций считывается с лица легко и просто. Габриэль цепляется за них, стараясь отвлечь себя, вернуть себе контроль или хотя бы видимость контроля. Под взглядом зверя годами любовно возводимая стена трещит, стонет под тяжестью позабытых, но вернувшихся вновь (словно новых) ощущений. Выдержка не справляется. Габриэль ощущает себя загнанным в угол, хотя, по сути, так и есть. Он знает, что волк его просто так не отпустит, пока не получит требуемое или отказ. И за отказ, возможно, поплатятся оба. Глупо будет закончить выгодное и приятное сотрудничество одним коротким “нет” и пролитой кровью.

— Да, — короткое, еле слышное, затерявшееся в вынужденном поцелуе.

Пропадают все звуки, кроме гула собственной крови внутри. Атлас на несколько секунд каменеет в чужих руках и чувствует, как леденеет всё нутро, как надрывается параноидальная, с трепетом взращенная привычка соблюдать личное пространство, которое не просто нарушено, а истоптано совершенно наглым образом. И в этой тишине что-то с оглушительным звоном лопается. Кажется, где-то глубоко в сознании. Габриэль, до этого невидяще смотрящий перед собой и не реагирующий на грубую ласку (можно ли считать это насильственными действиями), медленно отмирает. Пальцы не слушаются, когда он кладёт ладонь Джеду на шею, притягивая ещё ближе и несдержанно, до отчаянного жадно отвечая на поцелуй. Тягостное давление, сдавливающее грудную клетку все эти минуты, исчезает, расползаясь и растворяясь по самым тёмным углам.

Под рёбрами скапливается слишком большое для понимания, горькое отчаяние — совершённая ошибка кажется фатальной, словно подпись на смертном приговоре. Позволить волку такую вольность — непростительно, точно также, как и позволить себе слабость поддаться ему. Атлас уже сейчас, мысленно, словно мантрой ненавидит себя и происходящее, ненавидит искренне и виновато, словно никак не может отделаться от фантомного желания продолжить, горячо признаться сразу во всём и просить, нет, умолять остаться рядом. (До самого конца? Пока не надоест?) Остановиться, правда, нет никаких сил; пальцы будто сами путаются в светлых прядях, губы горят от бесконечного, болезненного поцелуя, горят лёгкие, а кончики пальцев холодеют.

Ладонь упирается в чужой живот с нажимом, заставляя отстраниться хоть на пару сантиметров. Дрожат даже, кажется, запястья. Холодом стягивает грудину, гортань и горло. Сделать вдох получается не сразу.
— Не надо, — шёпотом, умоляя не столько словами, сколько взглядом.

Не надо.
Прошу тебя.
Не делай так.

+3

12

Джед тихо, с досадой рычит, ощущая, что Габриэль не отвечает на поцелуй, но не останавливается; умолкает только тогда, когда чувствует теплые пальцы на своей шее и чужую жадность своими губами. Вздыхает удовлетворенно, и закрывает глаза. Ему хочется внутренне ликовать, испытывать восторг и удовольствие, ведь он добился ответов.
Габриэль считает, что ему стоило вернуться.
Габриэль действительно скучал по нему не меньше.
Габриэль прижался сам и, в конце концов, ответил на поцелуй.
Но что-то происходит неправильно, тревога мешает наслаждаться моментом и собственным триумфом (он оказался прав, он почувствовал). Но правота — горчит, их поцелуй на вкус как концентрированное отчаяние. Джед мало знает о романтических чувствах и порывах, но даже его знаний достаточно, чтобы понимать — это не так работает. То, что между ними, работает неверно. Он продолжает целовать Габриэля по наитию, с каждой секундой надежда на лучший исход гаснет.
И Джедедайя останавливается, даже немного отступает, подчиняясь решительной ладони, легшей на живот, в котором зародилось вполне конкретное и однозначное возбуждение. Он не одинок в этом, слышно по запаху, но что толку, если Габриэль не хочет? Он просит остановиться, и Джед совсем ничего не понимает.
Его одновременно охватывает иррациональная злость (хочется отпихнуть Атласа от себя, перевернуть его стол и разгромить кабинет) и невыразимая тоска, как следствие — беспомощность. Даже мерещится недовольный и жалобный скулеж; заласканный и прикормленный в свое время зверь не хочет вредить хозяину, самое время начать мотать перед ним хвостом, пытаться лизнуть в лицо, выпрашивать ласку, внимание, и немного извиняться.
Должен ли он извиниться? Джед растерянно заглядывает в светлые глаза, в которых застыла неясная, непонятная ему мольба. Хмурится и поджимает губы. Искреннее «Прости меня» встает поперек горла, вместо этого шепотом спрашивает:
— Ну почему?
Он медленно и ласково оглаживает ладонью плечо, шею, касается пальцами щеки. Тихо сглатывает, ощущая такой страх, какого испытывать еще не доводилось. Мучительный, парализующий изнутри.
— Я же чувствую, что ты тоже хочешь, — уже совсем не так решительно настаивает он. — От тебя пахнет.
В приступе щемящей сердце ласки Джед прижимается лбом ко лбу и закрывает глаза, разрывая вместе с тем зрительный контакт. Вздыхает сорвано, взволнованно облизывается. Ему кажется, что окончательный отказ Габриэля поставит точку. Он уезжал в поисках ясности и в поисках нее же вернулся; неприятно думать, что получить ее можно так быстро, в первый же день.
Хотя если Атлас согласится вот так, словно заглядывая в глаза неизбежности, то станет ли ему легче?
Они никогда больше не смогут воспринимать друг друга правильно.
— Я слышу, как стучит твое сердце, — он утыкается носом в горячий висок, оставляет легкий поцелуй. — Ладно, прости.
И медленно отступает.

+2

13

Hiatus — Third

Чужая горечь проникает в нутро метастазами. Габриэля разрывает на части от противоречивости чувств. Одновременно одолевает невыразимая тяжесть от случившегося, убогое, едкое отчаяние и немое, молчаливое облегчение. В самом низу копошится стыд. За то, что отказал? Едва ли. За что-то иное. Разбираться в себе не хочется. Он так долго скрывал этот затхлый пруд с эмоциями даже от самого себя, так долго прятал его и лелеял в темноте, что сейчас от смрада из головы выметает последние адекватные мысли, пропадает всякое желание даже просто думать об этом. Даже допустить мысль об этом — отвратительно.

Всем своим существом он понимает, что произошедшее никак не изменить. Никак не вернуть то хрупкое равновесие, которое между ними было. Хрупкое… Ведь он считал, что их отношения куда более стабильные и сильные, чем оказалось на самом деле. Ещё одно подтверждение приевшимся устоям — эмоции всё портят. Переиначивают всю суть, выворачивают наизнанку и оставляют от уверенности одни лишь ошмётки.

Он почти не слышит слов, слишком сильно сосредотачиваясь на себе и едва ли не уходя мыслями внутрь, в самую темень души и разума. Лишь закрывает глаза, почти благодарно вздыхая, когда Джед вновь оказывается близко. Перебирает пальцами волосы на затылке и сжимает ладонь инстинктивно, не отпуская от себя далеко. Желания тела вполне очевидно идут вразрез с желанием разума. Мягкий, осторожный и почти ненавязчивый страх сковывает всё тело.

Как же. Это. Отвратительно.

— Я хочу, — медленно выговаривает приговором самому себе, словно опуская плаху над своей же шеей, — но не могу. Не сейчас. Не так.

Не так быстро.
Не так сильно.
Не так. Не так. Не. Так.

Тонкая грань между “всё в порядке” и “всё совсем не в порядке” ощущается так, словно Габриэль упёрся в неё лбом. Воспоминания скребутся в висках, как скулящие преданные псины. От них никуда не деться. В горле застревает многократное, хриплое “прости, прости, прости меня”. Фантомное касание ладони на шее, на щеке ощущается до сих пор. Поцелуй ощущается до сих пор. Отчаяние перерастает в продолжительную, пульсирующую тяжело в груди боль.

Атлас поднимает взгляд, встречаясь с искренними, живыми глазами зверя. И чувствует себя предателем.
— Я… Мы поговорим чуть позже, — ладонь касается щеки, совсем недавно гладко выбритой. Чужие губы под пальцами горят. Габриэль убирает руку так, словно обжёгся. — Дай мне пару часов. Не уходи никуда. Пожалуйста.

Он отстраняется, отходя всего на шаг в сторону. Молочный туман изнанки принимает в свои объятия слишком жадно, будто только этого и ждал, слишком яростно и быстро. Атлас чуть не оступается, едва устояв на ногах, стоит ему остаться одному. Боль ломится в затылок и в глаза, перещитывает рёбра и кажется такой живой, злой и оглушающей, что ориентация в пространстве теряется моментально. Он хватает ртом воздух, чувствуя, как плотный воздух этого места забивается в лёгкие; потерянно стонет, скребёт ногтями шею, словно пытаясь снять фантомную удавку, зарывается пальцами в волосы и жмурится, чувствуя, как жжёт глаза солёной влагой.

Кажется, будто прошла вечность. И будто прошло не больше года. Или меньше. Не хочется думать об этом, но иначе не получается. Знакомый, любовно сохранённый образ стоит перед глазами наваждением, напоминанием и наказанием. Смогли бы мы поговорить с тобой сейчас? Ты дал бы мне совет? Эмоции, почувствовав единожды слабину, рвутся наружу все сразу, без разбора, выкручивая нервы, чувствительность, ощущения. Ему кажется, будто он глохнет и слепнет, будто ещё немного — и не сможет выбраться отсюда, высушенный досуха собственным обрушившимся на голову спустя десятилетия горем. Не злость и не отчаяние сдавливают горло, а задушенные в зачатке рыдания.

Спустя вечность остаётся лишь одно единственное ощущение — он чувствует себя живым.

+2

14

Break My Fucking Sky - Winter. Lost Smile

Оглушительная тишина принимает его в свои удушающие объятия. Одиночество наваливается непосильной ношей. Джед горько усмехается, беря в руки оставленный владельцем галстук, накручивает скользкую ткань на кулак и прижимает к носу, вдыхая запах. В неосмысленном порыве убирает вещицу в карман, словно готовится покинуть это место навсегда, но все равно сохранить что-нибудь на память о человеке, который подарил ему жизнь и стал неотъемлемой ее частью.
Первое, что Джед почувствовал по отношению к Габриэлю, — это благодарность. И он никогда об этом не забывал. Никогда не забудет.
Он подходит к распахнутому окну, высовывается, чтобы окунуться в запах дождливого Лондона, в шум этого города, способный, казалось, заглушить любые мысли. Всего мгновение назад целый мир сократился до одного человека, а теперь он снова разрастается и дерзко заявляет о себе. Джед чувствует себя безучастным. Все получилось как-то неуклюже и вместе с тем до обидного иронично.
Возможно, ему действительно стоит собрать вещи и убраться из этого дома; на этот раз окончательно, не оглядываясь в спасительное прошлое и не строя никаких иллюзий. Пара часов на то, чтобы решиться. Никто даже мешать не станет. Габриэль, конечно, сможет найти его и поговорить, но итак ясно, что этого не случится. Не звал, когда все складывалось хорошо, не позовет и теперь, когда выстроенные стабильные отношения под натиском эмоций развалились на составляющие. Чинить все это — никаких сил.
Джед закрывает окно и решительно выходит из кабинета — подальше от ассоциаций. Проходя мимо кухни, слышит, как напевает Марта, и чувствует запах сырого мяса. Скрывается в своей комнате, замирает у двери, цепляясь взглядом за не разобранный до сих пор рюкзак. Удобно, не придется собирать необходимый минимум, все уже итак готово. У Джеда достаточно сбережений, чтобы уехать из Лондона и начать новую жизнь, на этот раз оседлую. Важно подойти к вопросу основательно.
В противовес своим мыслям, он подхватывает рюкзак с пола, бросает на аккуратно заправленную постель и расстегивает молнию. Тщетно пытаясь подавить мразотный ком в горле, Джед раскладывает вещи по своим местам. Было бы неплохо, наверное, найти новую работу, возможно даже не связанную с Коллегией. Попытаться установить какие-то связи с людьми, чего раньше Джеду особо не удавалось. Это не так уж и сложно, знакомиться и общаться (уговаривать себя в разы труднее). Опустевший рюкзак он запинывает под кровать, затем садится на нее и пытается вдохнуть поглубже. Его легкие вновь набиты битым стеклом. Почти привычно больно.
Разумеется, он никуда не поедет. Естественно, нет.
Иначе какова цена его преданности, что никогда не была пустым звуком и уж тем более не является им теперь, когда он видел и чувствовал отношение Атласа к себе? Когда слышал сокровенное «хочу»?
Джед стискивает зубы и закрывает глаза. Жмурится. Вздыхает сначала судорожно, затем еще раз, но уже спокойнее и глубже.
Он уговаривает себя: ничего критичного не произошло, ничего не произошло. Это пустяк. Его фантомно раскуроченная грудная клетка — такая мелочь! Заживет как на собаке.
Габриэль вернется холодным и идеально собранным. Инцидент, который будет обозначаться как «непозволительное поведение» или «нарушение субординации», исчерпает себя сам. За ужином они выпьют за возвращение Джеда домой и к работе, а наутро начнется прежняя предсказуемая жизнь, по которой он так скучал в отлучке. Все будет именно так, как он хотел и к чему был готов. Джед резко сметает с прикроватного столика лампу, пинком опрокидывает и его. Все в полном, полном порядке.

Отредактировано Jedediah Oettinger (2018-08-07 23:40:11)

+1

15

Принять решение оказывается легко. Нелегко смириться с ним. С тем, что это далось так быстро. С тем, что дыра в груди давно заросла, а рубцовую ткань почти незаметно под наносным спокойствием, въевшимся в кожу. Невозможно смириться вдруг с собственным абстрактным

предательством?

Наедине с собой в непроглядном белом мареве тумана всё становится на свои места. Перестаёт ворочаться в груди страшное и холодное, словно умершее. Перестаёт мерещиться прошлое. Перестаёт жечь глаза, а дрожь не сковывает больше рук. Через ещё одну вечность Габриэль позволяет себе подняться на ноги и сделать шаг в сторону реального мира. Часовая стрелка сдвигается вниз на два с небольшим часа. Самое время заученно и снисходительно подумать — глупый. Усмехнуться. В кабинете тихо, темно и пусто. Лондон давно окунулся в ночь, не перестав при этом быть шумным городом. Атлас оглядывается на окно — закрыто. По стеклу бьют блики фонарей. Запоздало затылок трогает мысль — а что, если Джед уже ушёл? Горло снова сковывает необъяснимым чувством. Усилием воли Габриэль заставляет себя сделать вдох и выдох.

Успокойся.

На выходе из кабинета он сталкивается с Мартой. Та вскидывает руки и улыбается.
— Ну свиделись, наконец. Через несколько минут я подам ужин и…
— Не надо, — Атлас придерживает её за локоть, запирая дверь в кабинет. — Извини, Марта. Сегодня без ужина. Оставь всё до завтра, будь добра.
Они говорят ещё несколько минут, оба — почти шёпотом, тихо, словно кто-то спит в соседней комнате. Атлас улыбается виновато, но словно на автомате, не задумываясь. Его тянет, тянет, тянет подальше. В голове мелко, дробно стучит — не отвлекайся, будь добр.

На пороге спальни Джеда он оказывается удивительно вовремя. Впихивает в комнату пойманного в коридоре, в шаге от комнаты зверя, с оглушительным стуком закрывает за собой дверь. И позволяет туго завязанным эмоциям расползтись, словно змеям.
— Если подумать, то я веду себя как обиженный старик, — он улыбается, говоря хрипло и тихо. — Хотя я он и есть.

Вдох, выдох. Шаг вперёд — и он оказывается слишком близко к зверю. Пальцы скользят по верхним пуговицам рубашки, разводят ткань в сторону. Ладонь прижимается к груди над сердцем, впитывая быстрый ритм.

— Когда-то я пообещал себе, что не позволю взять эмоциям верх надо мной, — он не смотрит в глаза, разглядывая ключицы, линию плеча и шеи и то, как подрагивают кончики собственных пальцев, прижимающиеся к тёплой (горячей) коже, пульсирующей в такт с кровью. — Я пообещал себе, что привязанности в моей жизни больше не будет. Это слишком больно, но.

У волка тёплые, чуть влажные губы, а поцелуй выходит сорванным, острым и быстрым, словно они юнцы, которых вот-вот застукают за непотребным занятием. Голос срывается в улыбчивый, почти агрессивный шёпот.

— Я совершаю ошибку и принимаю её, — выдыхает в самые губы, прикрыв глаза. — Эта ошибка будет стоит тебе жизни. Это ошибка будет стоить жизни мне. Именно эта ошибка, которую я совершаю сейчас, сделает меня слабым и уязвимым, а тебя — моей уязвимостью, — признания слетают с языка быстрее, чем он успевает одёрнуть собственный поводок. Расстёгнутая до конца рубашка выправлена из джинс и сползает с плеча, повинуясь движению пальцев. — Не уезжай. Оставайся со мной. Я хочу, чтобы ты принадлежал мне, — в очередной, уже долгий, жадный и радостно-злой поцелуй, вытягивающий воздух.

+1

16

Джед неожиданно быстро успокаивается. Ложится на кровать, заводя руки за голову, закрывает глаза и концентрируется на шуме дождя за окном. Прятаться и показывать свою обиду (обижен ли он и впрямь?) было бы глупо, поэтому он действительно планирует спуститься к ужину, и надеется, что Габриэль поступит так же. Отлично, если бы к ним присоединилась Марта. Третье отвлекающее лицо, перед которым ни одному из них не захочется возвращаться к тому, что случилось, может сослужить по-настоящему хорошую службу. Им придется соответствовать.
Он чувствует себя отвергнутым, но в большей степени виноватым и пристыженным. Этот стыд охота отринуть, хотя бы мыслями (действиями придется доказывать обратное) остаться преданным себе и своему порыву, минуту или две лелея и сакральное знание о том, что Габриэль на него ответил.
(На деле ему немного противно от осознания собственной зависимости от Атласа и тоскливо от мысли о том, что впереди его ждет сравнительно нечто худшее, чем весь предшествовавший этому дню опыт).
Шаги Марты обрывают вяло текущий анализ самого себя, вскоре она стучится в дверь и, дождавшись разрешения войти, заглядывает в комнату. Джед садится и дежурно кривит губы в ничего не означающей улыбке.
— Я уже накрываю на стол, — гувернантка улыбается в ответ.
Она ассоциируется с доброй тетушкой, которой у Джедедайи никогда не было, всегда готовой вкусно накормить и молчаливо, с пониманием (ложным, но порыв ценен) выслушать, дать совет, вероятно не совсем применимый в жизни, зато искренний.
— Можете спускаться буквально через пять минут.
Малодушное желание сослаться на усталость с дороги и отсутствие голода так и остается невысказанным, Джед согласно кивает:
— Скоро буду, — и вежливо добавляет. — Спасибо.
Он старательно (старательнее, чем прежде) давит в себе все посторонние чувства и позывы, оставляя на первом плане только чувство вины и готовность взяться за починку изломанного. Умывается ледяной водой, всматривается в свое отражение, тяжело сглатывает и гасит свет в ванной на выходе.
Джед слышит Габриэля, но прежде чует по запаху, и холодеет изнутри. Шагает в открытую дверь навстречу, скорее автоматически и бездумно, чтобы уже через мгновение снова оказаться в комнате, наблюдая улыбку «обиженного старика». Его горячая ладонь касается груди настолько ласково, что Джед не представляет, чего ожидать. Настала очередь Атласа сжать пальцы на его горле, поставить на место?
Ясно одно: сейчас что-то произойдет. И происходит.
Джед хочет приложить к губам Габриэля палец и переспросить: подожди, что? Повтори еще раз, я не понимаю.
Джед хочет приложить к губам Габриэля палец и не позволить ему себя поцеловать.
Джед целует его в ответ.
Хмурит брови, ощущая, как тошнотворный страх отступает, вновь прячется в темных закоулках сознания, где ему самое место. На смену приходит нечто необъяснимое, необъятное и захватывающее. Он слушает и не понимает, только чувствует. Не знает, куда деть руки, не представляет границы дозволенного (значит ли это, что ему теперь все можно?) и мысленно ассоциирует себя с неопытным мальчишкой (он когда-нибудь вообще перестанет так себя ощущать?) Между ними огромная пропасть, но Джед хочет разметить Габриэля как собственную территорию.
Я итак принадлежу тебе. Вопрос только в том, принадлежишь ли мне ты?
Но он, конечно, не спрашивает, только набивает легкие воздухом и целует еще раз, и еще, и еще…

+1


Вы здесь » Arcānum » Игровой архив » я вижу тебя сквозь тьму [сентябрь 1965]