РОЛЕВАЯ ИГРА ЗАКРЫТА
нужные персонажи
эпизод недели
активисты
— Простите... — за пропущенные проповеди, за пренебрежение к звёздам, за собственный заплаканный вид и за то что придаётся унынию в ночи вместо лицезрения десятого сна. За всё. Рори говорит со священником, но обращается, почему-то, к своим коленям. Запоздалый стыд за короткие пижамные шорты и майку красит щёки в зарево.
Ей кажется, что она недостойна дышать с ним одним воздухом. Отец Адам наверняка перед Богом уж точно чище, чем она и оттого в его глазах нет и тени сумбура сомнений. Должно быть подумал, что ей необходима компания и успокоение, ибо негоже рыдать в храме господнем как на похоронах, но Рори совершенно отчётливо осознаёт, что ей нужно совсем не это.

Arcānum

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Arcānum » Игровой архив » englishmen in LA [9 апреля 2008]


englishmen in LA [9 апреля 2008]

Сообщений 1 страница 18 из 18

1

https://i.imgur.com/kSO0KkF.gif https://i.imgur.com/nbsNfQP.gif https://i.imgur.com/4out5hl.gif

Дата и время: 9 апреля; вечер
Место: один из баров Лос-Анджелеса, облюбованный иными
Участники: Иэн и Рене
Краткое описание: друг в беде не бросит <...>
вот что значит настоящий, верный друг (q)

[icon]https://i.imgur.com/YyYh6Kv.gif[/icon]

Отредактировано Ian Breckenridge (2018-07-28 17:19:55)

+4

2

Прохладный воздух треплет светлые волосы, касается обнаженных плеч, щекочет бедра, лишь частично обтянутые рваными джинсами. Она полностью опускает стекло и откидывается на подголовник, полуприкрыв глаза. Взгляд таксиста скользит по ее шее и останавливается на груди; стоит светофору мигнуть зеленым, и он неохотно возвращает внимание на дорогу, но то и дело поглядывает на расположившуюся рядом Рене. Уголок ее губ дергается в легкой усмешке.

— Оставьте себе, — голос у нее низкий, чувственный, с заметной хрипотцой. Рене чуть качает головой, когда водитель лезет за сдачей, и выходит, не дожидаясь возражений. Знает, что он пялится ей вслед, и ничего не имеет против: проще сказать, кто б на его месте этого не делал.
(кто-нибудь мертвый?)

Над скромной дверью нет даже картонной таблички с названием. Хорайзон не нуждается ни в рекламе, ни в туристах; на то, что за невзрачными серыми стенами находится увеселительное заведение, намекает лишь бдительная охрана. Фейс-контроль прост до очарования: внутрь пускают иных, не делая никаких исключений для непосвященных смертных. Рене останавливается, чтобы перекинуться с дежурящим на входе верзилой парой слов — он кивает, учуяв в ней суккуба, и жестом приглашает войти.

— Милая безделушка, — говорит он напоследок, кивнув на браслет, украшающий ее запястье; по лицу видно — не может понять, какого рода магия в нем сосредоточена. Рене поднимает руку и любуется искусно переплетенными ремешками. Утолять чужое любопытство ей не хочется. Объяснять, что полоска заговоренной кожи — единственное, что мешает охраннику охренеть, осознав истинный уровень стоящей напротив малышки, — тем более. За обучающие курсы ей никто не доплачивает, поэтому Рене говорит просто:
— О да, — и исчезает в полутемном холле.

Зал медленно заполняется гостями, когда садится солнце. Рене скучает, потягивает третью по счету кайпиринью и ждет — у любой шутки должны быть зрители, ей же нужен только один, совершенно конкретный. И он, как назло, запаздывает.
— Привет, — раздается поверх ее правого плеча. Рене, не шелохнувшись, ждет, пока ликан обойдет ее столик. Тот не смущается отсутствием реакции: развернув стул спинкой к себе, садится напротив. На первый взгляд он скорее ей нравится, чем наоборот; Рене одаривает его изучающим взглядом и приходит к выводу, что жаждущий ее компании волк разменял как минимум полвека. Слишком силен и спокоен, и это в последнюю ночь перед полнолунием, когда молодняк вовсю начинает сходить с ума.
— А ты не на охоте сегодня, верно? — он обнажает в улыбке белоснежные зубы, ради которых любая голливудская старлетка трижды отдалась бы стоматологу. Рене улыбается в ответ; закинув ногу на ногу, опирается на спинку мягкого дивана; изгибает идеальную бровь.
— Нет, а ты?
Разочарованным волк не выглядит. Ей приходится по вкусу его смех: серебристый, переливчатый и совершенно искренний.
— Может, просто потанцуешь со мной?
Рене, задумавшись, окидывает бар взглядом и неторопливо постукивает пальцами по столешнице.
— Или ждешь кого-то?
— Нет, — говорит она, тряхнув головой. — Нет, давай потанцуем.
В конце концов, может быть, он и вовсе не явится. В ее запасе всего два дня. Глупо тратить один из них на выпивку в одиночестве.

В стандартной планировке бара нет танцевальных площадок, но ликан, наклонившись через стойку, о чем-то беседует с барменом, и, удовлетворенно кивнув, отодвигает поближе к стене пару пустых столов. Освободившегося места не так уж много; Рене выходит на середину и ждет, когда сменится мелодия.
Когда из колонок доносится вступление, она, не удержавшись, смеется в унисон с волком.
— Не ожидала латину?
— Не думала, что тебе нравится Энрике Иглесиас.
— Тут тесновато для чего-то еще, — с этими словами он привлекает Рене к себе — на радость всем, кто уже на них смотрит.

Ее тело хранит моторные навыки дольше, чем Рене могла бы представить; после первых неловких секунд она перестает пялиться себе под ноги и опасаться, что вот-вот отдавит волку лапы. Подстраивается под ритм, вкладывая пальцы в его ладонь, и зеркалит несложные движения: то разрывает дистанцию, то почти касается чужой груди своей. Он, не моргая даже, смотрит ей в глаза и не пытается поглядывать по сторонам, чтобы не врезаться в угол стола или проходящую мимо официантку.
Еще бы ему об этом беспокоиться: грации в ликане столько, что Рене почти жалеет, что не может просто наблюдать, как остальные. Вместо этого она вплетает в танец часть собственной магии, направляя ее сразу на всех, кто находится в помещении — сравниться со зверем в пластике движений ей, может, и не дано, но у нее есть свои способы перехватить всеобщее внимание. Волк ухмыляется, почувствовав ее маленькую шалость; наклоняется ближе. Рене чувствует его дыхание не хуже, чем легкое напряжение в джинсах, где то и дело касается его, бедрами выписывая восьмерку.
Последний день перед полнолунием вкупе с пленительностью суккуба — он и в самом деле обладает чудовищной выдержкой. Грех не проникнуться симпатией.

— Обожаю танцевать с ликанами, — признается Рене, запуская пальцы в его волосы и притягивая поближе под ритмичный припев. Сверхъестественная реакция позволяет ему успевать за каждым ее движением, словно они репетировали вечер напролет. И пару дней до этого.
Энергия — тягучая, чужая, — исходит от волка, как если бы они трахались прямо сейчас, и Рене не может отказать себе в удовольствии ее забрать, хотя не испытывает голода.
— И часто удается?
— Нечасто, к сожалению, — она пожимает плечами, развернувшись к нему спиной. Чувствует, как перекатываются под кожей стальные мышцы, и прикрывает глаза, впитывая эти ощущения: здоровья, силы, сдержанного желания.
— Почему так?
— Работа. Много работы.
— Так, значит, снимаешь стресс? — он смеется ей в ухо, устраивая ладони на бедрах; Рене довольно прикусывает губу.
Ты снимаешь.

Обернувшись в следующий раз, она смотрит прямо в непроницаемо-темные глаза Иэна Брекенриджа и вздрагивает, от неожиданности сбиваясь с ритма. Тут же исправляется, но все равно ловит вопросительный взгляд волка. Теперь ей хочется, чтобы песня поскорее подошла к концу.
— Тот, кого ты ждала? — еле слышно интересуется он. Рене отвечает только после того, как, прогнувшись в пояснице, почти касается затылком пола. Выпрямившись, отбрасывает с лица золотистые волосы и отрицательно мотает головой.
— Показалось.
Он почти не выказывает неудовольствия. Рене вкладывает в пленительность чуть больше сил — отвлекает от неудобной темы, — но оставшуюся минуту они уже не разговаривают.
Ревнующие ликантропы — зрелище забавное и чертовски умилительное. Рене одними губами произносит «спасибо», когда заканчивается песня, уходит к барной стойке, не глядя на расположившегося рядом Брекенриджа.

— Еще одну кайпиринью, пожалуйста, — она дышит чуть чаще, но запыхавшейся не выглядит.
На самом деле Рене знает, что выглядит охуительно. И знает, что прямо сейчас так думает каждый, кто находится в баре.
— Простите, у нас закончилась кашаса. Может, заменим на дайкири?
— Черт с вами, давайте дайкири. Просто добавьте туда побольше лайма и поменьше рома, — отмахивается она, усевшись на высокий стул. Рене все еще хочется беспричинно улыбаться.
У нее впереди полтора дня. Будь она проклята, если все эти полтора дня не будет пить, танцевать и нарушать чужое душевное равновесие.

Кстати о равновесии.

— Ты выглядишь скучающим. Это почти бьет по самооценке, — повернувшись к Иэну, говорит Рене.
[icon]https://i.imgur.com/2ZnOseF.png[/icon]
[sign]https://i.imgur.com/HsVOaAV.gif[/sign]

Отредактировано Edgar Dryden (2018-08-01 03:06:32)

+8

3

  Обменявшись дежурным кивком с охранником, – за несколько месяцев он успел перезнакомиться практически со всем местным персоналом, – Иэн почти со вздохом облегчения шагает из тёмной прохлады улицы в не менее тёмную духоту бара.
  Последнее время он сюда практически сбегает. Сбегает с до одури непривычных улиц, сбегает от большого количество чёрт пойми с каким акцентом и как говорящих людей, демонстративно вызывает taxi или спускается именно в underground и смешивается с пёстрой толпой, разношёрстной, одетой в тряпки, которые сложно назвать приличной одеждой.
  В последнем, конечно, перегибает: в Лондоне сейчас тоже поголовно не носят викторианские платья и костюмы-тройки, но объективно признать, что люди везде выглядят примерно одинаково, Иэн не готов. Напоминает сам себе, что страна, которая моложе мебели в его прежнем доме, изначально была прибежищем для всякого европейского отребья, что нужно быть снисходительнее… И не может. Показательно одевается едва ли не по образцу позапрошлого столетия, нарочно подчёркивает акцент, непонимающе смотрит, заслышав местный сленг и тонко улыбается, узнавая об очередных движениях за права тех и других.

  – Стареешь, – говорит Кара, купающаяся в лос-анджелесском солнце и с живым интересом ныряющая в исследование нового дивного мира.
  – Я хочу посмотреть Таймс-сквер, – говорит Кара и с небольшим чемоданчиком уезжает провести несколько деньков в проклятом Большом яблоке, оставляя его одного.

  Так что Иэн сбегает. В баре, конечно, в большинстве своём всё те же самые американцы – но эти хотя бы свои. Иные.

  По дуге огибает какое-то движение в центре зала, на ходу стягивает пиджак и, дождавшись бармена, заказывает виски. В разные годы после просмотра того или другого кино он пробовал и френч 75, и водку-мартини, и крёстного отца, и белого русского, и даже космополитен, будь он неладен. Однако неизменно возвращался к классическому шотландскому виски, изредка жалея, что в Уэльсе нет хороших винокурен.

  Чужая магия мажет лебяжьей пуховкой промеж лопаток; на выдохе вместе с Иэном к центру зала поворачивается ещё несколько человек. Не зря. Ему бы возмутиться и прикрыться от воздействия суккуба – пробовали, знаем, спасибо – но девочка просто добавляет зрелищности шоу, развлекается, балуется, и вряд ли кто готов её осудить.
  В условиях отдыха – вполне себе приятная магия, приправляющая и без того чувственное зрелище. От живота по всему телу разливается тягучая сладость; и сладкая же горечь на несколько секунд разливается по сердцу, второй раз в жизни напоминая, как надлежит трактовать то, что на него действуют чары суккуба. Иэн залпом допивает стакан, как-то не замечая, что в горле слегка пересохло, заказывает второй, немедленно осушая и его. Смотрит, опершись спиной о стойку, любуется, хотя зануда внутри вопит: дура, сними джинсы, надень платье!

  Пара красива на только танцем, но и источаемой неотмирной энергией. Невидимая, она танцует вместе с ними в воздухе, накрывая расходящимися горячими волнами весь притихший, пришибленный зал. Кто-то не выдерживает и скрывается за внутренними дверьми – Иэн беззвучно смеётся, отвлекаясь на секунду, но внимание его тут же возвращается к импровизированному танцполу.
  Суккуб очень хороша, и Иэн не отводит глаз, встретившись с ней взглядом. Давно научился не смущаться, оказываясь пойманным на беззастенчивом разглядывании женщин. Не мигает, спокойно смотрит, как бы давая понять – да, я смотрю на тебя, и мне нравится то, что я вижу.

  Слегка разочарованный тем, что продолжения не последует, поворачивается обратно к бармену и жестом показывает ему на пустой бокал. Слегка растекается по стулу и стойке, фиксируя уходящее послевкусие увиденного, и не торопится сбивать его резким алкогольным вкусом, прикрывает глаза, воскрешая картинку перед мысленным взором.
  Прикидывает, стоит ли купить бутылку и свалить с ней в обнимку домой, но до конца додумать эту вполне соблазнительную мысль не успевает, отвлекается на голос рядом. Не менее соблазнительный. Его обладательницу он навскидку оценивает примерно четвёртым уровнем, но активно не сканирует – нетактично.
  Выдерживает паузу, неторопливо рассматривая суккуба от светлой макушки и до стройных ног, мелькающих в дырах на джинсах. В этот момент даже готов признать, что в таком стиле одежды определенно что-то есть. Не дожидаясь того, что «мои глаза выше», вспоминает про это самостоятельно.

  – Некоторые не скучающие сейчас, кажется, сбежали в уборную, – возвращает ей улыбку и тут же прячет её в стакане. – И не потому что перебрали с пивом. Это поддерживает твою самооценку или мне тоже надо отойти?
  Усаживается вполоборота, чуть выпрямляясь и облокачиваясь на стойку, поигрывает пустым бокалом, словно не совсем представляет, чем занять руки.
(представлять-то представляет, но дама наверняка будет возражать)

  – Я тебя раньше тут не видел, кажется? Иначе бы определенно запомнил, – окидывает взглядом зал, силясь усмотреть оборотня, с которым она танцевала. Если тот вздумает ревновать свою девочку, то мало в баре не покажется никому. – Иэн, – протягивает руку. Вместо символического рукопожатия на мгновение прикладывается губами к тыльной стороне узкой ладони, оценивает изящно оплетшие запястье и накачанные неведомой магией ремешки. Затягивает прикосновение на пару секунд дольше, чем надо – мысленно сравнивает её энергию с ощущением от бархата к голой коже – и почему-то не может перестать улыбаться как придурок, когда всё-таки выпускает руку.
[icon]https://i.imgur.com/YyYh6Kv.gif[/icon]

Отредактировано Ian Breckenridge (2018-07-28 22:28:05)

+8

4

soap&skin — me and the devil
Рене — любовно и заботливо сконструированная белокурая кукла, продуманная от легкого британского акцента (когда-то очень давно у него был такой же) до мягких жестов. Она то и дело поправляет волосы, смеется, чуть приподняв ладонь, точно хотела прикрыть рот, но передумала; не суетится и не оглядывается по сторонам. У Рене нет привычки проверять входы и выходы, сканировать входящих и держать в голове всех, кто находится в баре, навскидку оценивая угрозу, но что-то все-таки остается — неосознанное и идущее не от ее натуры, но от того, кому было в кайф ее создавать. Она краем глаза замечает выскользнувший в приоткрывшуюся дверь — не ту, о которой говорит Иэн, — силуэт. Скорее чувствует, чем знает, чья тень только что растворилась среди множества других и исчезла.
Волк. Приревновал девчонку, у которой даже имя спросить не рискнул, или просто поменялись планы? Какая-то часть Рене, даже теперь озабоченная собственной безопасностью, хочет знать наверняка. Вся остальная Рене придерживается строго противоположной позиции: свалил и свалил, тем лучше, царапающих кожу взглядов ей хватает и без обиженного ликантропа, осознавшего, что ему предпочли другого.

Она слегка злится — черт возьми, всего один танец, было бы с чего ломать драму, — но быстро об этом забывает; такая улыбка Иэна дорогого стоит, и Рене любуется им, не скрывая удовольствия, какое может испытывать только искренний ценитель красоты во всех ее проявлениях. Не смутившись, с ног до головы окидывает изучающим взглядом: препарирует почти демонстративно и не находит ни единого изъяна. Отмечает, что Америка, очевидно, так и не успела наложить на него лапы — не хватает разве что клейма made in uk на загривке, чтобы образ был завершен на все двести. Процентов, разумеется: в долларах одна только его bespoke-рубашка будет стоить на порядок дороже. Рене улыбается одним уголком губ, разглядев знакомый крой.
(turnbull & asser — милый, ты мог хотя бы попытаться1)
Под тончайшим хлопком легко угадывается темная краска, которой забито его плечо. Если она постарается, то вспомнит узор татуировки в мельчайших подробностях, но Рене не старается — за одним воспоминанием всегда цепко следует другое, а ей как никогда хочется оставить голову пустой и думать лишь о том, что происходит здесь и сейчас.

— Учитывая, что я сама к тебе подошла, это будет, по меньшей мере, не слишком вежливо, — усмехается она и, положив локоть на стойку, запускает пальцы в светлые волосы; закидывает ногу на ногу, покачивая носком ярко-алой — под цвет ногтям и нижнему белью, — туфли. Скрывать очевидное Рене смысла не видит: если только Иэн не слепой пациент клиники неврозов с прогрессирующей деменцией, то и без того отлично понял, что к барной стойке она направлялась чуть более, чем целенаправленно.

— Рене, — вместо того, чтобы вложить в его ладонь кончики пальцев, она, наоборот, протягивает руку так, чтобы коснуться запястья, скользнув вниз по коже под плотный французский манжет. У Иэна учащенный пульс и зрачки расширены чуть сильнее, чем того требует освещение. Полное отсутствие резистентности к ее магии довольно цинично сочетается с обручальным кольцом, но подобное Рене видит не впервые и не позволяет себе ни удивиться, ни в чем-либо его упрекнуть. К тому же, от человека, который прожил сотню лет с единственной женщиной и ни разу не затащил в постель никакую другую, она бы всерьез предпочла держаться подальше. Рене ни капли не хочется в следующей жизни стать абажуром для люстры в доме маньяка, компенсирующего лебединую верность чем-то вроде увлекательной таксидермии.

Она неохотно убирает руку. За вычетом обручального, на пальцах Иэна красуются еще четыре кольца — заряженные и обманчиво-безобидные. Рене хочется провести над ними ладонью, но она знает, что ничего не почувствует: по крайней мере, до тех пор, пока он не начнет их использовать, сплетая требующие отдельной концентрации чары. Пленительность в обмен на способности к магии; порой ей кажется, что размен никак нельзя назвать равноценным. Тем не менее, собственную ауру Рене «выключать» не планирует — суккубы вроде нее вообще редко задумываются о том, что это можно сделать.
В каком-то смысле можно считать, что Рене дает Иэну полное моральное право воспользоваться своей силой в ответ, но она совершенно уверена в том, что он не рискнет. Его ментальная магия не похожа на ее энергию — ненавязчивую, впитывающуюся в кожу, проникающую внутрь с каждым вздохом. Сознание, к которому Рене способна осторожно прикоснуться, Иэн может разве что расчленить на составляющие, выпотрошить и смять.
К этому она его приглашать не планирует точно.

— Я здесь проездом. Так, развеяться на денек. Даже регистрироваться не стала, так что можешь сдать меня в Арканум, если решишь, что беседа утомила, — белозубо улыбается Рене, представляя, что будет, если он и впрямь воспылает гражданской ответственностью. Перспектива совсем не расстраивает; напротив, кажется отличным финалом для безобидной шутки. Кроме Иэна, возможно, сумеет посмеяться весь отдел регистрации, но и в этом нет ничего страшного.
Тем не менее, вскакивать с места и вызывать по ее душу ближайших арбитров он не торопится. Рене прикусывает губу, с нескрываемым весельем уставившись Иэну в темные, почти черные глаза. Не придумывает обязательный дежурный вопрос, который можно было бы задать навстречу: ей нравится просто смотреть.
Возможно, если бы не правила приличия, она бы играла с ним в гляделки до самого утра, но безукоризненно-вежливый голос бармена за спиной раздается слишком рано. Рене поворачивается телом, в последний момент разрывая визуальный контакт, и тут же об этом жалеет: коктейльный бокал опрокидывается на стойку от одного неловкого жеста, и она не успевает его перехватить (хотя могла бы сделать это два или даже три раза, если бы задалась такой целью на спор).

— Оу. — только и говорит Рене, глядя на то, что секунду назад было ее дайкири. Не краснеет и не пытается судорожно вытереть лужу салфетками — жестом просит повторить и возвращает все внимание Иэну.
— Была бы немного поумнее — разлила бы не по стойке, а себе на майку, — спокойно резюмирует она.

1t&a — бренд мужской одежды, обладающий т.н. royal warrant с подачи принца чарльза; британский настолько, что это практически неприлично.

[icon]https://i.imgur.com/2ZnOseF.png[/icon]
[sign]https://i.imgur.com/HsVOaAV.gif[/sign]

Отредактировано Edgar Dryden (2018-08-01 03:06:55)

+8

5

  С иными действительно проще, особенно с теми, кто успел прожить первую, как правило, человеческую жизнь и оставить за плечами все человеческие условности и ужимки. Вот потратили бы лишний час на осторожное разглядывание друг друга издали – и кому от этого было бы проще?

  Ему серьёзно льстит, что его предпочли волку – такому изящному, такому пышущему жизненной энергией, как и большинство из их братии. Ещё больше льстит долгий взгляд, которым она его демонстративно его окидывает – прекрасно знает, что выглядит хорошо, пусть от внешнего вида и тянет каким-то тысячелетним англосаксонским упрямством. Ловит её реакции, пока она изучает его наружность, всматривается в её лицо – они рискуют свалиться в отчасти комедийную рекурсию – и немного приподнимает брови – ну, как? – когда она заканчивает с разглядыванием. И явно не разочаровывается. Ещё бы.
  – Значит, придётся остаться, – впрочем, разочарования в его голосе не слышно даже близко. Напротив, на секунду он отвлекается на выставленную ногу и думает, что права была мода, много и много лет назад укоротившая женские платья, а несколько лет назад – джинсы на целую ладонь. Если лодыжки бывают сексуальными, то перед ним явно образец.

  Впрочем, понимает, что желание прикоснуться и к ногам, и к вострым выступающим ключицам – отчасти наносное, вызванное магией. Совершенно определённо ему не внове оказываться под воздействием суккуба, но этот опыт едва ли можно сравнить с самым первым. Из первого раза Иэн отчаянно пытается вспоминать только удивительную бодрость, сменившую какое-то тупое бессилие. Но память неизменно и услужливо подсовывает кое-что ещё. Накатившую тяжеленным девятым валом, не замутнённую ничем, чистую как слеза похоть, в которой его с головой утопил Эдгар. Из лучших побуждений, никто не сомневается, но… Но.

  Рене (с лёгкой вопросительной интонацией он повторяет имя вслед за ней вслух, прокатывает по языку, дробит на два слога, пробуя на вкус) действует куда как иначе. Мягче, тоньше. Очень по-женски. Оставляя возможность сбросить лёгкий дурман пленительности и откланяться. Пожалуй, именно поэтому Иэн и не предпринимает попыток к бегству, а практически купается в её магии, при этом старается о ней не думать, а списывать всё на собственное расслабленное состояние. Так приятнее. Просто сидит, просто общается с привлекательной девушкой, с которыми очень редко всё бывает так легко.

  Только качает головой – не зарегистрировалась, ну и что с того? Зато утверждается в мысли, что они земляки – лёгкий акцент, куда менее густой, чем у него самого, ещё больше располагает к дальнейшей, ни к чему не обязывающей болтовне.
  – Но если ты хочешь, могу поиграть в плохого полицейского, – усмехается. – Как там они это делают: «Вы имеете право хранить молчание. Всё, что вы скажете…» и далее по тексту, – ни имеет ни малейшего желания распространяться, что имеет хоть какое-то отношение к аркануму, предполагая, что Рене резко расхочет продолжать вечер в его компании – и, в сущности, будет совершенно права.

  Не успевает (и не успел бы при всём желании) спасти её коктейль, только немного суетливо и бестолково тянется вперёд – так всегда дёргаются люди, даже если знают, что падающий предмет не перехватить. Не успевает и отпрянуть до того, как она поворачивается обратно, мгновение рассматривает её куда ближе, чем это было запланировано. Отстраняется, чуть смущённый своим вторжением, топит его в остатках виски и пару мгновений наблюдает за барменом, смешивающим для Рене новую порцию.
  – У тебя есть шанс блеснуть, – кивает на её обновлённый коктейль, улыбается почти лукаво, отчасти компенсирует этим последующую деланную серьёзность слов. – А потом нам придётся отмывать тебя от коктейля, искать новую майку, может – и бельё, суета… – по масляному взгляду можно понять, что он не без удовольствия живописует себе всю эту ужасную суету.
  – К тому же, мне вполне нравится та, которая на тебе, – и рассматривает её снова, словно желая убедиться в правильности собственных слов. Не сдерживается, коротким быстрым жестом – я только поправить, ничего такого –  чуть подтягивает ткань её майки вверх на правом плече, как бы ненароком задевая пальцами голую кожу. Ткань незамедлительно съезжает обратно, где и должна находиться по задумке модельера, а Иэн украдкой растирает меж пальцев приятное колющее ощущение – спрятать в карман и сохранить в памяти. Сдерживает желание повторить, для верности устраивает руку на коленке и выбивает неслышную дробь в ритм звучащей музыке.

  Оказывается, он до смешного отстал по части ненавязчивого флирта. Порывается было пригласить на танец, немного тоскливо оглядывает импровизированный танцпол и с сожалением понимает, что проиграет двести очков ушедшему волку, у которого нечеловеческая грация в крови, и все четыреста – Рене, умеющей сдобрить свой танец магией. Чуть кривится, снова поворачивается к ней, надеясь, что брошенный взгляд не вышел слишком очевидным.
(ну не дурацкие же комплименты начать отвешивать, в конце-то концов?)
  – Если ты развеяться, то, наверное, нелепо проводить весь вечер в душном баре? – наконец, перестаёт безмолвно пя-лить-ся в тёплые осенние глаза. Притерпевшись, наконец, к магии и желанию к ней прикасаться (хотя руки по-прежнему зудят, отмечает про себя) прикидывает, где можно продолжить вечер. Где угодно, по сути, хоть бы даже Ольвера-стрит, куда он так ещё и не добрался; в атмосферу непрекращающегося карнавала, где улыбчивая Рене была бы так кстати. Или на Аллею славы, пощупать звезду Боуи, выпить на звезде Чаплина и наложить какую-нибудь хамскую иллюзию на звезду Трампа.

  Да хоть в музей естественной истории, рассматривать скелеты давно погибших монстров.
  И, разумеется, саму Рене, что куда приятнее. 
[icon]https://i.imgur.com/YyYh6Kv.gif[/icon]

+7

6

Шутливое предложение она встречает негромким смехом и никак не комментирует — оно того, в сущности, и не требует; едва ли он рассчитывает на полуролевые игры под гостеприимной крышей оживленного бара. Рене слегка насмешливо улыбается, думая, что на такого полицейского предпочла бы смотреть с некоторого безопасного расстояния. Типичное несовпадение ожиданий с реальностью: услышав о плохом парне, представляешь животный трах на ближайшей горизонтальной поверхности, а получаешь кандидатскую на тему «боль, которую ты будешь испытывать, пока не превратишься в горстку пепла».
(ей требуется лишнее мгновение, чтобы выкинуть из мыслей чужие профессиональные деформации)

Он оказывается совсем близко: Рене чувствует знакомый парфюм и с удивлением наблюдает за тем, как Иэн, несколько раз моргнув, отводит взгляд. Ей хочется прижать ладони к лицу и ахнуть.
(иэн брекенридж смутился!)
Погасить этот порыв удается только чудом, хотя она в самом деле непроизвольно дергает рукой; тут же, впрочем, вновь кладет ее на бедро.
(смутился!)
Рене подозревает, что сама выглядит довольно глупо и опускает подбородок, в последний момент удержавшись от желания впиться зубами в нижнюю губу: такими темпами она рискует сгрызть ее в мясо за пару часов, чего, конечно, не хотелось бы.
(СМУТИЛСЯ ЧЕРТ ВОЗЬМИ)
Кто бы мог подумать, что у него есть и такие опции. Стоило затевать свой перформанс хотя бы ради этого.

Момент, который она со всем удовольствием смакует, длится совсем недолго. Убедившись, что стойку вытерли досуха, Рене забирает коктейль и вновь опирается на локоть; внимательно слушает то, как Иэн живописует гипотетическую спасательную операцию; ловит себя на том, что это...
...да. Возбуждает. Будь на его месте кто-нибудь другой — и она бы заставила его рассказывать в подробностях. Прямо здесь, зная, что бармен подслушает одну половину и вообразит вторую.
как именно ты бы это сделал?)
Рене откровенно жаль, что приходится быть такой скучной. Она проглатывает досаду вместе с порцией дайкири и нарочито медленно поворачивает голову — задумчиво смотрит на свое плечо уже после того, как Иэн убирает руку. Вечер в его компании все больше напоминает игру, в которой только один участник соблюдает правила: просто потому что только он о них и знает. Рене почти доходит до неуверенного «может быть...» и тут же себя обрывает — не может.
А все потому что кто-то совсем не умеет веселиться на полную катушку. Она стискивает челюсти так, что играют желваки: кто бы это, блядь, мог быть.

Иэн не замечает, исключительно вовремя заинтересовавшийся чем-то позади нее. Рене не пытается понять, чем именно, довольная уже тем, что утаила от него внезапное детское недовольство; вместо этого она встает с высокого барного стула — едва коснувшись железной подножки носком туфли, спускается единым изящным движением, — и вытаскивает из кармана кредитку. Если ему и не нравится ее желание платить за себя самостоятельно, Иэн этого ничем не демонстрирует; она прикладывает к терминалу стандартную american express с отпечатанным в нижней части renee laroy и прячет обратно — к смарт-карте отеля, правам и двум сотням наличкой. Ничего другого у нее при себе нет вовсе: ни помады, ни мятных конфеток, ни огромной сумки, где может найтись абсолютно все, от подробной карты штата Луизиана до запасных чулок и револьвера с серебряными пулями.
Рене нравится думать, что все это дерьмо ей абсолютно ни к чему.

— Надеюсь, ты знаешь в этом городе чуть больше мест, чем я, — теперь ей приходится смотреть на него снизу вверх; Рене терпеливо дожидается, пока Иэн последует ее примеру со своей частью счета, и направляется к выходу. В последний момент смыкает пальцы на его запястье — жест, уместный скорее для того, кого ведут прямиком в постель, но ей плевать, — и без труда лавирует среди иных всех мастей, которых в баре значительно прибывает.

— Иначе мы заставим комплексовать весь город, пока будем бесцельно шататься по улицам, — уже за дверями хорайзона заканчивает она, обернувшись. Иронии в ее интонациях примерно столько же, сколько наглой самоуверенности, которой может быть преисполнена только очень красивая женщина, стоящая напротив мужчины, который ничем ей не уступает.

— Не могу сказать, что мне есть до них дело, но... — Рене умолкает. По позвоночнику пробегают мурашки: то ли от по-весеннему холодного ветра, то ли от несформированного до конца беспокойства — она все еще не уверена, что волк ушел с концами, а не наблюдает за ними прямо сейчас просто потому что может, — то ли от того, как Иэн на нее смотрит.

Рене опять думает, что ничем, в сущности, никому не обязана.
[icon]https://i.imgur.com/2ZnOseF.png[/icon]
[sign]https://i.imgur.com/HsVOaAV.gif[/sign]

+6

7

  То, что совсем недавно он видел, как Рене демонстрирует чудеса грации и пластики, не мешает ему смотреть, как она двигается в обычной жизни — не ходит, подобно большинству людей, скорее — перемещается, перетекает из точки а в точку b. По крайней мере, более точных слов, чтобы описать этот процесс её передвижения в пространстве, у него не находится.
  Он оплачивает свою часть счёта (в этой стране настаивать на ином варианте развития событий он несколько опасается) и едва успевает ухватить с низкой спинки стула пиджак, когда она уже тянет его прочь. Кажется, до дверей их даже провожает несколько взглядов: понять, завистливых или восхищённых, Иэн не успевает.
  Свежий ночной воздух кажется прохладным после духоты бара и Иэн с сомнением смотрит на майку Рене. Не спрашивает её мнения по этому поводу, просто набрасывает ей на плечи пиджак: скользкий шёлк подкладки наверняка поначалу холодит голую кожу, и он оглаживает ткань на плечах, стремясь избавить от этого ощущения. Осторожно убирает из-под воротника внезапно мягкие на ощупь, чего редко ждешь от блондинок, волосы. Намеренно, не желая отказывать себе в мелких прихотях, мажет подушечками пальцев по горячей шее и чуть склоняется к уху.

  — Ты заставишь. И что с того? — оправляет ткань на плечах и мягко разворачивает Рене к себе, созерцая результат. Широковат в плечах, явно длинноват, рукава разве что подвернуть... Но любой, имеющий глаза, согласится, что Рене способна украсить собой хоть наряд из рыболовной сети, хоть рубище из мешковины. А если без всего этого… Иэн смотрит куда-то в засвеченное городскими огнями небо, соображая.

  — Хорошо. Чтобы не травмировать бедных прохожих, — как бы ему ни хотелось думать обратное, жизнь — череда мелких условностей, игра, в которой каждый чужий ход даёт условное право на аналогичный ответный. Иэн улыбается и берёт Рене за руку, второй легко ведёт в воздухе и шагает, увлекая её за собой. Лицо словно обдаёт тёплым воздухом из фена, а шум человеческого мира за их спинами гаснет. Вряд ли тут они могут кого-то смутить; изнанка вообще не место для трепетных и впечатлительных натур.
  — Это будет быстрее такси. Ты впервые? — в голосе сквозит лёгкая небрежность, но следующие несколько минут он довольно цепко держит её ладонь в своей. В пределах города опасностей быть не должно, в Лос-Анджелесе немало иных — арбитров и не только — что предпочитают изнанку метро и машинам. И всё же на несколько минут он, несмотря на тщательно изображаемую беззаботность, концентрируется исключительно на окружающем их непредсказуемом мире.

  Реальность встречает их холодными оттенками голубого неона, не менее холодным ветром и попсовыми, но не особо раздражающими мелодиями. Иэн раскидывает лёгкое заклинание, под действием которого в течение ближайших минут часть людей разойдётся, вдруг вспомнив о куда более интересных вариантах времяпрепровождения. Если, конечно, внутри отеля есть варианты занятнее крыши, бара, бассейна, улыбчивых официанток и роскошного вида на переливающийся всеми оттенками жёлтого, оранжевого и красного Лос-Анджелес.
  — Виски мне, — мгновение уходит на то, чтобы вспомнить, что заказывала Рене, пока он малодушно подумывал о побеге домой. — Кайпиринью девушке.

  И только после этого он позволяет себе соскользнуть целиком и полностью обратно в ощущение её магии. Улыбается, давя неслышный вздох — к такому воздействию вряд ли получится привыкнуть по-настоящему.
  — А был бы я поумнее — пригласил бы посмотреть домашнюю коллекцию картин Тернера, которой на самом деле нет. Например, — приобнимает её за талию, увлекает к парапету, обходя подсвеченный изнутри бассейн. Несколько секунд глядит на раскинувшийся под ними город: даже на таком расстоянии он выглядит чужим, отталкивающим, неродным до желудочных колик.
(с некоторым усилием отвлекается от этих мыслей, когда чувствует под пальцами её рёбра; стряхивает неоформившуюся грусть)

  — Не думаю, что знаю много здешних мест. Бары, бары… На ночь в музее ты вряд ли рассчитывала, — гомон людских голосов слегка стихает, и Иэн выглядит как нельзя более удовлетворённым. — А тут вроде бы даже красиво. И я не только… — он умолкает при виде некстати появившейся официантки, запивает неудавшийся неловкий комплимент. Продолжать не считает нужным, только поправляет и без того эффектно обрамляющую лицо светлую прядь. На мгновение гасит блеск глаз ресницами; но всё равно видно. 
  — Ты из Британии? — единственное, что изобретает спросить, отметя в сторону расспросы про волка, с которым она танцевала, и извинения за собственную неоригинальность. — Это не допрос, если что.
  И снова улыбается, не сводя с неё взгляда: стоять, беседовать о пустяках — вечер в любом случае продолжается гораздо лучше, нежели он предполагал.
[icon]https://i.imgur.com/YyYh6Kv.gif[/icon]

+4

8

she wants revenge — she will always be a broken girl
Нет.
Во взгляде, который Иэн уже не может перехватить; в кривом изломе губ, потерявших всю привлекательность; в залегших на лбу вертикальных морщинах — нет, пожалуйста, не надо. Улыбка слетает с ее лица, точно тонкий слой золотой фольги. Рене послушной куклой делает шаг вперед
(один, другой, светлые волосы треплет внезапный порыв теплого воздуха)
и, как может, старается погасить болезненное беспокойство: на изнанке ей совершенно не нравится. Весь принадлежащий ей опыт — тот самый, от которого она по возможности открещивается, — сводится к тому, что лучше пару-тройку раз попасть в автокатастрофу, застрять в несущемся вертикально вниз лифте и ввязаться в драку со стаей оборотней, чем так глупо и без всякой необходимости подставляться.

Очарование вечера рассыпается пеплом. Рене переплетает свои пальцы с его и размеренно дышит, выискивая в себе хоть что-нибудь, кроме желания немедленно открутить Иэну голову: три оборота по часовой стрелке, столько же против, чтобы в следующий раз даже не думал соваться в мир, принадлежащий фейри и их тварям, без острой на то необходимости.
И это — после сотни лет в надзоре. В практически незнакомом городе. В месте, где один неосторожный шаг может стать причиной катастрофы. Не имея при себе никакого оружия и полагаясь лишь на магию.
Рене находит силы, чтобы усмехнуться: в каком-то смысле его поступок даже тешит ее извращенное самолюбие — рисковать жизнью, пытаясь произвести впечатление на девушку?

(брекенридж, да ты романтик)
(или идиот; или самоубийца; или психопат — в общем-то, одно другому совершенно не мешает)

— Можно сказать, — уклончиво отзывается она, нервно поглядывая по сторонам. К счастью для нее, Иэн всецело сосредоточен на окружающей обстановке и едва ли замечает, что спутница, которой полагается излучать интерес, точно так же выискивает признаки грозящей обоим опасности. Только ступив на крышу, Рене расслабляется: вздох облегчения легко можно принять за искренний восторг выбором декораций, хотя с тем же успехом она могла бы обрадоваться замусоренному проулку где-нибудь на окраине.
Где угодно, лишь бы в понятной и привычной реальности.

Паутинка чар расходится вокруг них широким кругом. Рене не столько чувствует, сколько угадывает заклинание — изящное и простое, донельзя подходящее моменту. Люди, внезапно вспомнившие об иных способах проведения досуга, покидают просторную смотровую площадку; слегка растерянные голоса стихают за ее спиной, остаются только легкий шум ночного города и ненавязчивая музыка.
И прямое нарушение четвертого закона магии, недвусмысленно запрещающего вторгаться в человеческий разум.

(какого черта ты творишь, брекенридж)

— Ну и как часто ты подписываешь себе смертный приговор ради того, чтобы остаться наедине с женщиной? — без улыбки спрашивает Рене, ища что-то в его взгляде. Допускает на мгновение, что ненамеренно переборщила с пленительностью, но, присмотревшись, отбрасывает эту идею: захотел бы — закрылся от любого воздействия за долю секунды. Не захотел.

— Должна признать, что целиком и полностью принимаю это на свой счет, — негромко продолжает она, прежде чем Иэн успевает ответить или вообще сообразить, что именно она имеет в виду.
(не догадался ведь; наверняка не задумался даже, действуя единственно из желания порадовать)

Неприятную паузу разбавляет, расстегивая вторую по счету перламутровую пуговицу его рубашки. Двумя пальцами рисует аккуратный круг вокруг межключичной ямки; едва царапает кожу алыми ногтями и смеется — еле-еле удерживается от едкого комментария о том, что подобные фокусы стоило вытворять еще в Лондоне. Тогда бы точно никуда не перевели; может, по личной протекции Атласа разжаловали бы до стойки ресепшена без права на повышение в ближайшие лет двадцать.

Поднимая голову, Рене думает, что во всем виновата последняя ночь перед полнолунием. Каждый сходит с ума по-своему: она предпочитает делать это, не задумываясь —
(точнее, не разрешая себе задуматься)
как человек, который первым с головой окунается в ледяную воду вместо того, чтобы боязливо мочить ноги и, может быть, возвращаться на берег. Подавшись вперед, неторопливо сцеловывает с его губ терпкий алкогольный привкус; на вдохе забирает чужую энергию, не имеющую ничего общего с силой, которой еще недавно делился с ней волк.
Возвращает вместо нее нечто большее: тягучее, пьянящее удовольствие. И, когда сбивается дыхание, хрипло шепчет:

— Ты впервые?

[icon]https://i.imgur.com/2ZnOseF.png[/icon]
[sign]https://i.imgur.com/HsVOaAV.gif[/sign]

Отредактировано Edgar Dryden (2018-08-16 05:07:26)

+5

9

  — Так сдай меня в Арканум, — и тут же легко пожимает плечами, абсолютно уверенный, что в планы Рене не входит вызвать сюда его же подчинённых. Сценка могла бы получиться забавная — Иэн уверен и в том, что ничего ему не будет; это же даже не полноценное вторжение в разум, мелкая шалость — но вряд ли ее можно было бы назвать достойным завершением вечера.
  Он улавливает некоторое недовольство, но не может понять, чем оно вызвано. Отсутствием людей, что могли бы на нее поглазеть? Выбранным местом? Изнанку как причину даже не рассматривает: с его точки зрения, для суккуба её уровня побывать там — достаточно захватывающий, пусть и несколько опасный опыт.

  Надолго, однако, не задумывается: не получается. Рене снова смеётся, и он стремится как можно скорее выбросить из головы мысли по поводу собственной неизвестной, но досадной оплошности. Благо, есть куда более приятные вещи, на которых можно акцентироваться.
  Вопросительно — что удумала? — приподнимает брови и прикусывает губу изнутри, чтобы не выдавать слишком уж довольную, практически предвкушающую улыбку. Отставляет стакан на широкий каменный парапет, переводит взгляд на Рене…

  Руки и спина покрываются гусиной кожей, но ветер, которого Иэн даже не замечает, тут ни при чём. Притягивает её ближе, запускает прохладу под полы пиджака, греет руки на мягкой теплой пояснице; сам греется ею и её же пробует на вкус, неторопливо смакует её сладость, что никак не связана с выпитым ранее коктейлем.
  Не открывает глаз, животным движением трётся жесткой щетиной о её щеку, отрицательно качает головой, непоследовательно шепча:
  — Да. Так — впервые, — легко чертит причудливые узоры на узкой спине, но чувствует, что плечи сводит от напряжения; таких прикосновений Иэну недостаточно, прямо-таки чудовищно мало; он давит в себе желание вмять пальцы в белую кожу так, чтобы оставить на память о себе несколько лиловых отметин.
(и снова жалеет, что она не в платье)
(которое можно было бы так просто задрать к пояснице, грубо развернув её спиной и придавив своим весом к холодному парапету)

  Он шумно вдыхает, ведя носом где-то у неё под ухом, впитывает её всеми доступными органами чувств, пробует на прочность кожу над бьющейся на шее венкой и пересчитывает острые выступающие позвонки.
  Открывает глаза, отстраняясь ровно на столько, сколько нужно, чтобы сфокусировать на Рене взгляд — дурной, пьяно блестящий не только и не столько от алкоголя, сколько по её вине. Судорожно дышит, ведёт согревшимися пальцами по скуле, изящной шее, с лёгким нажимом — по ключице. Едва ли отдаёт себе отчёт, что в этот момент продолжает едва заметно качать головой — нет, нельзя, не надо, не нужно, не стоит, Иэн, н е т.

  Ему всегда было интересно, как это бывает с суккубами, и ответ у него пока только один — охуительно. Он снова притягивает её ближе, скользит ладонью по шее под волосами, не давая отстраниться. Даже близко не проявляет прежней неторопливости и мягкости: уже распробовал, уже прочувствовал. Теперь сознательно тонет в вязком, разливающемся по телу удовольствии, движимый единственно желанием получить от неё ещё больше, выбрать её до дна, позволив ей сделать то же самое в ответ. Естественно, знает (или знал раньше) что при таком раскладе станет неплохим ужином, и, несмотря на это, готов — и, что главное, хочет — продолжать.

  — Ещё минута, — он выдыхает ей прямо в губы, кусает собственные и дышит подобно загнанной лошади. — И я уволоку тебя в ближайший номер. Ты понимаешь? — почти соприкасается с ней лбом, жадно заглядывает в глаза, прижимает к себе, давая почувствовать, что ещё немного — и никуда не пойдёт; банально не дойдёт, подчинившись желанию взять её прямо здесь.
  Собирает жалкие остатки самообладания и выдержки, что оказывается невообразимо сложно, чуть вскидывает подбородок, но от себя не отпускает.
  — И эта минута уже идёт, — пальцами натыкается на заклёпки на задних карманах её джинсов, с нажимом ведёт рукой по шершавой ткани, слегка сжимает ладонь, в очередной раз жалея, что из всего многообразия женской одежды Рене в этот вечер выбрала треклятые джинсы.
  Ещё один аргумент в пользу его нелюбви к Америке. И если с языком, жителями и обычаями он сделать ничего не может, то уничтожить одну вещь местного производства ему вполне по силам. А может, думает он, переводя взгляд на майку (не совсем на нее, но выглядит похоже) — и не одну.
[icon]https://i.imgur.com/YyYh6Kv.gif[/icon]

Отредактировано Ian Breckenridge (2018-08-19 02:43:05)

+6

10

От прикосновения к спине Рене чуть заметно ежится и, резко вдохнув, некоторое время забывает сделать выдох. Прислушивается к ощущениям; свыкается с контрастом чужого горячего дыхания на своей шее и ледяных пальцев, скользящих по коже. Приходит к выводу, что ей нравится.
(нравится все, что иэн делает прямо сейчас и все, что он может сделать — если она разрешит)
(если она заставит)

Усилием воли закрывается от его энергии — даже заморачиваться не нужно, наоборот, достаточно расслабиться и забрать то, что уже по праву ей принадлежит, но у Рене пока что другие планы — и, не удержавшись, кусает за нижнюю губу. Над его ключицами и в стороны от напряженных трапеций расходятся следы от коротких ногтей: скорее сиюминутный порыв, нежели сознательное желание оставить на теле Иэна как можно больше отметин. Рене недолго и безадресно злится, как злится курильщик со стажем, сознательно отказывающийся от сигареты в компании тех, кто может искренне наслаждаться каждой затяжкой. Растущее неудовлетворение дразнит и провоцирует — и, тем не менее, она находит в себе достаточно терпения.
Нет никакой прелести в том, чтобы полчаса спустя оставить его, выжатого и полностью обессилевшего — это она могла бы проделать с любым, не отрываясь от свежего USA Today. Совершая что-то абсолютно немыслимое, Рене хочет быть уверена, что использовала лимит допустимого на все двести процентов: иначе какой смысл начинать.

Сердце колотится не столько от поцелуев — все еще вполне осторожных, — сколько от осознания, что она переходит границы, которые прежде ни за что бы не рискнула нарушить. Уже не страшно, еще не больно от выедающей нутро горечи сожаления: в настоящем остаются только азарт и совершенно особое, грязное возбуждение. Рене думает, что так мог бы чувствовать себя священник, трахнувший прихожанку в исповедальне. Или учитель, лапающий перебравшую на выпускном школьницу. Или...
(она задыхается от одной только мысли; смотрит на иэна совершенно бессмысленным и диким взглядом; сминает в кулаке ворот его рубашки, не замечая, что ткань жалобно трещит и вот-вот порвется в ее пальцах)
Чего стоит сотня лет унылой жизни в стройной системе, если под ней так легко можно подвести черту. Рене знает это ощущение; помнит времена, когда вся, казалось, состояла из него целиком — дни, единственный распорядок которых сводился к последовательному нарушению каждой из десяти заповедей, — и считает, что совершенно зря позволила худшей своей части установить новые правила.

Нахуй правила.
(она правда старалась; разве ее вина в том, что не вышло?)
(разве ее вина в том, что кто-то так упорно отрицает собственную природу, что даже дал ей новое имя?)

Рене знает ответ, но предпочитает задавать вопросы; отдышавшись, всем телом льнет к Иэну и кладет голову ему на плечо. Игнорирует легкий укол совести, проводя кончиками пальцев по свежим царапинам на его шее: обращается как будто тоже к ним.
— Ты всегда играешь в джентльмена, Иэн? Или это попытка получить индульгенцию: смотрите, я не хотел, она сама? — мурлычущие нотки плавно исчезают из ее интонаций; сменяются насмешливыми и почти что издевательскими. Рене выдерживает паузу, позволяя ему уловить смысл ее слов.
(озадачиться)
(разозлиться?)
— Думаешь, если не брать, а выпрашивать, то это уже не будет считаться изменой... — она отстраняется, заводя руку за спину; кладет свою ладонь поверх его и поглаживает безымянный палец, на котором красуется обручальное кольцо. — жене?

— Я постараюсь облегчить тебе задачу, — говорит Рене и сочувственно улыбается.
Прежде чем направиться к выходу, она подхватывает нетронутую кайпиринью; в два глотка выпивает коктейль и, недолго думая, швыряет бокал в бассейн.
Если Брекенридж предпочитает ролевые игры в «чувство и чувствительность», лучше поискать волка и продолжить с ним.

[icon]https://i.imgur.com/2ZnOseF.png[/icon]
[sign]https://i.imgur.com/HsVOaAV.gif[/sign]

Отредактировано Edgar Dryden (2018-08-19 09:09:17)

+5

11

  Он сперва даже не вслушивается, что она там говорит: и без того четыре канала восприятия из пяти забиты исключительно ею. Умудряется сконцентрироваться только когда в её голос вкрадываются неприятные интонации, портящие почти гипнотический до этого момента тембр. Клонит голову набок, силясь заглянуть ей в лицо — точно ли это та самая женщина, которая целовала его буквально несколько секунд назад, цеплялась за рубашку и разукрашивала шею, или её уже успели подменить?
  Вроде та же самая — визуальные и тактильные ощущения не меняются; но вот говорит она что-то совершенно невразумительное. Иэн моргает раз, второй, заново прокручивает фразу в голове, уже внимательнее вслушивается во вторую и слегка отдёргивает руку, когда Рене касается кольца.

  Вот так лихо — одной фразой. Огонь весело струится по венам, но Иэн деревенеет, неустойчиво застывая где-то между приступами похоти и желанием намотать на кулак роскошные волосы, оттащить её к бассейну и окунуть туда лицом на пару или даже тройку минут. А потом поинтересоваться, не пришла ли она ещё к нескольким занимательным выводам о его скромной персоне.
(вот какое ей, блядь, дело, скажите на милость)

  Иэн отворачивается к городу, но слышит не его, а только лёгкое цоканье каблуков за спиной. Вливает в себя последние граммы алкоголя, сжимая увесистый олд фэшн так, что белеют костяшки пальцев.
(и суккубу ли вообще рассуждать о супружеской верности)

  Оправдываться нет никакого желания: не перед ней. И не ей рассказывать, что сотня лет — достаточно большой срок, чтобы начать видеть и желать других женщин, не переставая при этом любить — по-своему, не без множества мелких «но», но всё же — одну единственную. Не рассказывать, а еще лучше — не думать самому, чтобы остаток ночи не проторчать тут же, утопая в алкоголе и размышлениях о собственной состоятельности в роли образцового мужа.
  Иэн прислушивается к себе, примеряется к весу стакана и, пока она всё ещё здесь, прекращает плескаться между вожделением и здоровой злостью, делает выбор.

  — Стой, — даже не оборачивается; Иэн идёт следом и повторяет громче — безрезультатно. Стакан оставляет глубокую щербину на двери, за ручку которой только хотела взяться Рене, и устилает пол под её ногами тысячей мелких и острых осколков. Бросок на самом деле выходит недурным, Иэн даже криво ухмыляется, нагоняя её в несколько широких шагов.
(слишком жадный; очевидно, выбирает оба варианта сразу)

  Резко дергает её за плечо — кажется, парочку отметин в качестве компенсации за царапины он ей все-таки оставит — разворачивая к себе, и опасно щурится, заглядывая в глаза.
  — Я выпрашиваю? — тихо и как-то неестественно спокойно уточняет; держит крохотную паузу, прежде чем быстро и бесцеремонно закинуть её на плечо. Сопротивления не ощущает или ощущать не хочет, только слегка морщится от нереализованного желания, становящегося почти болезненным. 

  В электронный замок на первой подвернувшейся двери он вливает столько магии, что тот ломается, открывая вход, без всяких специализированных заклинаний. Пинком захлопывает дверь изнутри.
  В исключительно белом интерьере — воплощённая мечта девственницы о первой ночи, право слово — нет нужды включать свет, чтобы найти спальню с кроватью, на которой не стыдно трахнуть саму королеву. Ну, или какую-нибудь из принцесс, если сделать скидку на возраст старушки.

  Мягкий матрас и обилие подушек помогают Рене избежать жесткой посадки. Иэн тут же за лодыжку сдёргивает её ближе к краю, для опоры упирается коленом между ног, берётся за ремень на её джинсах.
  — Так лучше? — выпрастывает его из шлевок, отбрасывает куда-то к изножью, что несколько избыточно, но ему нравится сам жест.
  — Так — не джентльмен? — на ощупь расстегивает пуговицу, вжикает молнией; смотрит исключительно ей в глаза, точно пытаясь мысленно передать ей все мелькающие перед мысленным взором картинки.
  Их диапазон открывается чистой похотью и заканчивается где-то на исступлённой жестокости; Иэн примеряет к ситуации каждую из возможных пропорций того и другого и не может определиться, чего ему хочется больше.
[icon]https://i.imgur.com/YyYh6Kv.gif[/icon]

+7

12

Ритмичный стук каблуков не обрывается ни после первого, требовательного «стой», ни после второго, которое больше напоминает нетерпеливый рык. Она улыбается одними уголками губ, получив прямое подтверждение тому, что Иэн взбешен и не собирается так запросто отступаться, но не замедляет шаг. Рене вообще редко делает то, чего от нее так выразительно хотят.
Практически никогда, если быть точнее.

Стакан разлетается крошевом в считанных дюймах от ее головы. Немного правее и ниже — угодил бы прямиком в затылок, но ей везет. Или, если задуматься, везет Иэну: Рене не настолько гордится своим самаритянским милосердием, чтобы прощать кому бы то ни было сотрясение мозга. Замерев перед дверью, она касается щеки, стирает алую каплю со лба и задумчиво смотрит на свою руку, украшенную несколькими мелкими порезами. Ранки затягиваются еще до того, как он успевает схватить ее за плечо; Рене никак не реагирует на боль, заинтересованно смотрит на Иэна и слизывает кровь с указательного пальца.
По крайней мере, стоит признать, что получилось эффектно.

Демонстрация силы почти забавляет — кому, как не ей, понимать, насколько велик разрыв в их физических возможностях. Рене может освободиться в считанные секунды; может, пожав плечами, свернуть ему шею; может сама выломать Иэну руку, танцующей походкой прогуляться к краю крыши и скинуть его к чертовой матери вниз, пожелав приятного полета — и ничего из этого в итоге не делает, позволяя ему развлекаться на свое усмотрение. Игра на знакомом и относительно безопасном поле ее вполне устраивает: куда меньше Рене хочет сполна прочувствовать, что будет, если Брекенридж ударит ее магией.
(вообще не хочет, ни капельки)

Падает на спину — приземление получается вполне комфортным, — и не может удержать полуудивленный вздох, когда он дергает ее на себя. Вскользь думает, что на коже наверняка останутся (и почти сразу исчезнут, впрочем) синяки, повторяющие формой отпечатки его пальцев. Поднимается на локтях, облизывая чуть припухшие губы, и немного нервно улыбается: язвить насчет просьб и благородных манер поздно, да и незачем. Своего она почти добилась, хотя Иэн даже теперь умудряется балансировать на какой-то немыслимой грани между яростью и вожделением, не скатываясь ни в одну, ни в другую сторону. Рене видит это в его глазах так же ясно, как если бы читала с листа.

Он хочет ее.
Хочет причинить ей боль.
Пора бы определиться.

Рене отвешивает ему размашистую пощечину — едва ли в треть силы, но достаточно и этого, чтобы наслаждаться зрелищем. Ей хочется законсервировать этот момент на память; сохранить его и возвращаться, чтобы еще раз посмотреть, как от удара мотается его голова, а идеально уложенные волосы закрывают лицо неровными прядями. Иэн застывает, словно изваяние, стискивает подрагивающие пальцы — она не видит, но чувствует, догадывается, — сгребая заодно край ее джинсов и резинку кружевного белья. Рене почти не дышит; не отрываясь, разглядывает окаменевшие под кожей мышцы и проступившие на шее жилы.

Так — лучше, — он оборачивается, кажется, целую вечность. Рене судорожно втягивает воздух — от выжженного замка пахнет паленым пластиком, — и ловит себя на совершенно новом чувстве, странном и почти забытом.
(ей страшно)

[icon]https://i.imgur.com/2ZnOseF.png[/icon]
[sign]https://i.imgur.com/HsVOaAV.gif[/sign]

Отредактировано Edgar Dryden (2018-08-20 02:48:00)

+6

13

  Номер оказывается не совсем однотонным, стоит только притерпеться к полумраку. По стене слева, как вдруг выясняется, светло-серым вычерчены силуэты домов какого угодно города. Незатейливый рисунок он предпочёл бы не замечать вовсе, но ни уклониться, ни поймать её руку Иэн не успевает. Хватает его только на то, чтобы тут же не потереть горящую щеку: автоматически тянется, но вместо этого пальцами зачёсывает волосы назад. Почти тут же они рассыпаются обратно, так и не давая во всей красе разглядеть творение местного дизайнера.
  Не очень-то и хотелось.

  Где-то по фону всплывает мысль, что, изъяви Рене такое желание, питаться ему ближайший месяц бульончиками и всякой дрянью из блендера, а не мимолетно жалеть о слегка саднящей морде. До сознания этот тезис доходит куда более коротко: не изъявила.
  Очень медленно выдыхает носом, когда поворачивается к ней обратно; ощупывает щёку изнутри языком и тянет губы в неровной ухмылке — знает, что при очень большом желании может выглядеть не самым приятным мальчиком на вечеринке. А такое желание определенно есть.

  — Так лучше, — повторяет, скорее, сам для себя; цепляет край джинсов второй рукой. — Хорошо, — голос подрагивает, сам он тоже не образец выдержки, когда в несколько лихорадочных и суетливых рывков сдергивает с нее джинсы вместе с бельём; можно даже сказать ей «спасибо», что штаны не в облипку, а туфли (стягивать их даже немного жаль, но что поделать) без застёжек на лодыжках. Впрочем, едва ли Иэн чувствует себя настроенным на цветистые благодарности.
  Успевает отметить, что без рваного куска ткани эти ноги смотрятся куда лучше, но надолго не залипает. Подцепить защелку на пряжке ремня удается со второго раза, но дальше все обходится без заминок. Коленом распихивает ее ноги в разные стороны и нависает сверху, прибивая тёмным и голодным, почти что собственническим взглядом к подушкам.

  — Терпеть не могу вашу породу, — сообщает чуть просевшим голосом, хотя по давлению в левое бедро при определенной доле сообразительности она может понять, что конкретно сейчас брешет, падла, и краснеть даже не планирует.

  Рвано выдыхает где-то между шеей и ключицей, подминая Рене под себя — выходит почти болезненно, но это ровно то, что надо; играть с ней долгие и вдумчивые прелюдии ему хочется в последнюю очередь, а любезно интересоваться ее мнением по этому поводу так вообще недосуг. Более того, даже не собирается заботиться о ее удовольствии и начинать с избитой и опостылевшей нежности и деликатности. Даже не задумывается об этом, когда смыкает на тонкой шее сперва зубы, а потом, под самым подбородком, пальцы — смотри на меня — следы которых у любой обычной женщины красовались бы сперва лилово-синим, а затем померанцево-жёлтым ожерельем на протяжении как минимум ближайшей недели.
  Но она-то — женщина не совсем обычная.

  Ощущение сокращающейся глотки под ладонью надоедает быстрее, чем от напряжения начинает ломить запястье; он даёт ей полноценно вдохнуть, но не позволяет выдохнуть, накрывая рот своим, не целуя — затыкая. Жарко дышит в нее, не сразу замечая появившийся в какой-то момент на языке привкус крови и не до конца осознавая, кому именно она принадлежит.
  Как будто ему есть до этого хоть какое-то дело.
[icon]https://i.imgur.com/YyYh6Kv.gif[/icon]

Отредактировано Ian Breckenridge (2018-08-22 12:45:28)

+5

14

От его голоса Рене пробирает нервной дрожью. За бесцветными интонациями она угадывает что-то, что, вполне возможно, не хотела бы ни слышать, ни видеть — если только на расстоянии, за полупрозрачным зеркалом.
Может быть, стоило и впрямь выбрать волка, думает она: от этих тварей хотя бы всегда знаешь, чего ждать. Чего ждать от Иэна, Рене толком не понимает, и это тревожит ее больше всего. В последний момент все-таки тянется перехватить его руки, но, не понимая толком, что хочет сделать, успевает лишь оцарапать запястья; поспешно отползает назад. Джинсы летят в одну сторону, красные лаковые туфли — в другую. Рене, услышав глухой стук, забывает о своем страхе и гневно таращится на Брекенриджа светло-карими глазами. Даже дар речи теряет на мгновение.
(это джанвито росси, сукин ты сын)

В полумраке его глаза кажутся непроницаемо-черными, ненормальными, нечеловеческими вовсе. Рене отворачивается, сжимая челюсти: не может и не хочет смотреть, обозленная сверх всякой меры. Настроение, выполнив все полагающиеся на русских горках петли, зависает на отметке «и вот этим ты хотел меня удивить?». Она почти успевает придумать едкий и неприятный его самолюбию комментарий — это здорово помогает держать себя в руках и отвлечься от того, что ей больно, — но раньше вскрикивает, сполна ощутив еще и укус. А потом забывает и об этом, и о том, что хотела сказать; прогибается в пояснице, собирает в кулак белоснежное покрывало, против всякого на то желания опять встречается с Иэном взглядом. Несмотря на острую нехватку кислорода — думать о чем-то другом у Рене больше не получается, — понимает, что с выбором он все же определился.

Легкие начинают гореть уже секунд через пятнадцать. Рене забывает, что может скинуть его с себя, или разжать сомкнувшиеся на горле пальцы, или неизящно сломать ему руку, если счесть обиду совсем уж личной. Вместо этого поддается панике, ломая ногти о его предплечье; до крови расцарапывает кожу и не обращает внимания на саднящие пальцы: она вся — воплощенное чувство дискомфорта, и этот дискомфорт только усиливается с каждым его движением.

Урывает долгожданный глоток воздуха; втягивает его со свистом и каким-то хрипящим звуком, рискуя закашляться. Сколько-нибудь отдышаться не позволяет Иэн, и Рене, не думая, прокусывает ему губу. Когда он не реагирует и на это, окончательно потерявший берега — вцепляется в волосы на затылке, оттягивая назад. Чужая кровь раздражает рот.
Может быть, следующую подружку ему стоит поискать среди носферату. Рене, кое-как восстановив ритм дыхания до относительно приемлемого, вскользь думает, что с одной из этих полумертвых шлюх он обязательно найдет общий язык. Им и дышать не нужно.

(или так неинтересно, Брекенридж?)

Слезы — совершенно дурацкая и неподконтрольная ей реакция на боль, — собираются в уголках глаз, оставляют соленые дорожки на коже. Она все еще сдерживается, не забирая и десятой доли его энергии, хотя обычно делает именно это: вытягивает из партнера столько, что любой секс, каким бы жестким он ни был, оборачивается абсолютно удовлетворяющей эйфорией. Жалеет и о своем интересе — какого черта нельзя было проявлять любопытство где-нибудь в другом месте, — и о том, что вообще во все это ввязалась.
И все равно — сдерживается; позволяет себе только вложить больше сил в пленительность, как будто он недостаточно ее хочет.
Как будто и так недостаточно себе позволяет, пользуясь бесконечно удобным оправданием ее магии.

Майка липнет к спине — Рене ужасно жарко, она вытирает скользкие ладони о его точно такую же влажную рубашку; сквозь стиснутые зубы рвется жалобный стон, и в какой-то момент Рене перестает пытаться его подавить или просто быть тише. Иэну наплевать на нее — ей наплевать на всех остальных; если это не стопроцентная совместимость в постели (на мимолетные циничные мысли ее пока еще хватает), то что тогда.

Он отстраняется раньше, чем она утверждается в мысли, что вот-вот отключится. Совершенно разбитая, садится и радуется, что в номере практически нет света; знает, представляет собой, должно быть, отличное зрелище: растрепанная, с опухшими от слез глазами, краше только звезды. Через несколько секунд Рене начинает трясти с головы до ног. Потом она бессвязно всхлипывает.
А потом начинает смеяться.

— С обычными подружками ты себе такого не позволяешь, да? — она вытирает лицо и пальцами прочесывает спутанные волосы, оборачиваясь к Иэну. Потягивается до хруста костей; протягивает руку и по очереди расстегивает оставшиеся перламутровые пуговицы.
— Если я увижу, что ты похерил мою любимую пару туфель, я тебя прикончу, но пока что у тебя еще есть время, — без намека на улыбку говорит Рене, толкая его на спину. Сопротивления не ощущает или ощущать не хочет — с первым же поцелуем вырывает из него стон, на конкретном примере показывая, почему о том, чтобы стать ужином суккуба, мечтает добрая половина иных от пятнадцати до пятисот пятидесяти.
(остальные просто не признаются)

Брекенридж возмутительно, чудовищно силен.
Надолго ли.
[icon]https://i.imgur.com/2ZnOseF.png[/icon]
[sign]https://i.imgur.com/HsVOaAV.gif[/sign]

+6

15

  Он вскидывает голову, давая передышку и себе, и ей, реагируя скорее на движение, не на боль, которую вообще сейчас не чувствует. Даже ощущая кровь во рту — отстраненно понимает, что она принадлежит именно ему — не торопится тревожиться о пустяковых ранах, сглатывает металлический привкус.
  Запоздало замечает мокрые глаза — улыбка почти начинает отклеиваться, а в голове почти зарождается какая-то мысль по этому поводу, но довести её до логичного конца Иэн не успевает. Глухо охает, когда низ живота перекручивает ещё более сильным приступом желания, противиться которому нет почти никакой возможности.
(возможность-то есть, но об этом он подумает завтра; послезавтра или вообще никогда)

  Приникает к ней всем телом, прячет лицо у шеи, больше не пробуя кожу на прочность, но не умея вспомнить, почему. Мельком думает, что следовало бы взять её на полу: жесткий палас не проминался бы под её лопатками и бедрами, не оставлял бы ощущение того, что сейчас она принадлежит ему в недостаточной степени.
  Ему и сейчас мало, хотя, казалось бы, куда еще больше.
(с ними вообще бывает по-иному?)

  Отзывается, только глуше и ниже, на её стон — такое ее звучание приходится ему только по вкусу; несколькими тяжёлыми и грубыми движениями вынуждает повторить. Снова кусает, уже не разбирая, в шею, плечо или ключицу; удовлетворенно ощущает, как сокращаются все её мышцы; те, что внутри — тоже; едва ли от удовольствия, но who cares.

  Несколько секунд касается лбом её груди, переводя дыхание и растворяясь в ощущениях. Отстраняется, тяжело плюхаясь рядом, подбирает под себя ноги и прикрывает глаза: голову слегка ведёт, а в животе сладко ноет. Чуть позже в букет ощущений вкрадывается саднящая боль от предплечья — в полумраке все царапины выглядят черными, но даже такого света хватает, чтобы разобрать, что они достаточно глубоки.
  Оборачивается на сдавленный всхлип, поднимает было исцарапанную руку. Недоуменно замирает, улавливая выражение на лице Рене за секунду до того, как она начинает смеяться — и этот смех так разительно отличается от того, что он слышал в баре, что Иэн почти пугается. И даже почти ощущает лёгкий укол совести, сопоставляя царапины, припухшие глаза и изданный ею звук. 

  — Кто кому позволил, нет? — гонит неприятное чувство вины, напоминая себе, насколько суккуб её уровня сильнее него физически, однако улыбаться не спешит, только вопросительно глядит на её руку, а потом на нее саму — тебе мало?
  Покорно валится на спину; промокшая рубашка противно холодит кожу, но он только прикусывает губу — та отзывается терпимой болью — и не сводит блестящего взгляда с Рене.
  — Я не думаю, что... — поделиться соображениями по поводу её туфель, времени и прочего не успевает, только притягивает ближе, еще, насколько это вообще возможно. Теперь его черед комкать сбившееся покрывало: протяжно, почти просяще стонет ей в рот, постоянно забывая делать вдохи в нужных местах и рискуя задохнуться ею.

  Глаза закрываются сами; Иэн жадно отвечает на поцелуй, чувствуя, что остальное тело тоже на него отзывается, но его хватает только на то, чтобы держать руку на ее затылке, не давая отпрянуть.
  А она вроде как и не собирается. Иэн выгибается, словно по обнажённой коже от ключиц и ниже ведёт невидимая рука; захлёбывается собственным дыханием и мелко дрожит, роняя руку на покрывало; запоздало прислушиваясь к ощущениям, к трогающему кончики пальцев и виски холоду.

  — Хватит, — бормочет через поцелуй, все ещё не желая разрывать его окончательно. Совладать с собственным дыханием выходит из рук вон плохо, но он пытается и повторяет снова: выходит только невнятная, почти скулящая просьба, никак не сочетающая с тем, что он все-таки продолжает тянуться к Рене, продолжает прерывисто и поверхностно дышать, даже не открывая глаз.
  Тонуть в том, что предлагает она, слишком сладко, а выработанная за десятки лет уверенность, что просто так, развлечения ради кто-то решится убить арбитра, слишком сильна.

  Смотрит на неё из-под полуопущенных ресниц почти невидящим взглядом, грызёт губы и пытается сосредоточиться на чем-то, кроме разливающегося по венам удовольствия и восхитительной близости Рене. Мотает головой — не уточняет, что именно отрицает, только снова прикрывает глаза и тянет её к себе ближе.
  Нащупывает кольцо на правой руке, почти до боли вжимает металл в палец, чтобы удержать его наличие в уме. Она ли заиграется, он ли почувствует в себе излишнюю слабость — и вбитая в тонкую полоску серебра ментальная защита включится за секунды.
  Осталось только понять, когда пора ее активировать.
  И не осталось ли это «пора» где-то далеко позади.
[icon]https://i.imgur.com/YyYh6Kv.gif[/icon]

Отредактировано Ian Breckenridge (2018-08-27 10:43:21)

+4

16

Отвечает удивлением на удивление: искренне не понимает, почему должна останавливаться, ограничиваться, да даже просто делать паузу — неудовлетворение сквозит в жадном взгляде и собственнических жестах, пока Рене расчерчивает его тело отнюдь не невесомыми касаниями. Хочет больше и немедленно, и привыкла получать свое, в чем бы ни заключался очередной каприз; преднамеренные провокации или ленивые поцелуи — большого значения не имеет, желания хаотично сменяют друг друга, и прямо сейчас ей не терпится проверить предел его прочности.

С нажимом ведет по груди, соскальзывает пальцами на плечи, оставляет на светлой коже красноватые траектории; льнет ближе, впитывая его дрожь и синхронно подаваясь навстречу каждому движению. Зализывает свой же укус, прихватывая нижнюю губу, сперва совсем осторожно, чтобы не растревожить острой болью, но с первым же стоном перестает сдерживаться. Нетерпеливо ерзает, норовя свести вместе бедра — хватает того, как Иэн звучит, чтобы возбуждение вновь стало физически ощутимым, — и упирается коленями в его ребра.
Его энергия мягко расходится от кончиков пальцев к низу живота, пробирает изнутри. Рене смакует ее с тем особым кайфом, который никогда не появляется, если все ее естество перекручено и выломано Голодом: не тянет в лихорадочной попытке закрыть тянущую невидимую дыру в груди, а почти позволяет проникать в кровь. Забывает о ноющих ссадинах, свежих синяках и о том, что совсем недавно чувствовала себя раздавленной — отчасти потому что полностью расслабляется, отчасти благодаря нечеловеческой регенерации.

Ошарашенно замирает, не уверенная, что услышала то, что услышала. Не верит, что эти интонации — просительные, если не сказать умоляющие, — принадлежат Иэну, но он повторяет, и Рене накрывает с головой: в голове остается бешено стучащее, неоформленное «еще». Она хочет, чтобы он сказал это еще раз. А лучше два. А лучше — вообще не останавливался, пока слова не сольются в бессвязную кашу и не трансформируются в полную противоположность в полной гармонии с его действиями.

— Прости, но теперь мы будем делать то, чего хочу я, — расставляет акценты; отстраняется, прогнувшись и запрокинув голову. Влажную майку кидает куда-то в сторону, право разбираться с остатками красного кружева оставляет Иэну; скользит от его плеч к запястьям, помогая избавиться от рубашки. Повторяет узор татуировки и мелкие шрамы сперва касаниями, а затем поцелуями, отмечая, как сбивается только-только восстановившееся дыхание. Не изучает, но — минута за минутой, никуда не торопясь, — рисует новую карту эрогенных зон и согревает его похолодевшие пальцы, прижимая к бьющейся жилке на своей шее.

В этот раз — сполна демонстрирует силу, контролируя каждый жест. Прибивает его скрещенные запястья к покрывалу над головой: едва может обхватить их одной рукой, и все равно — не вырваться, не пошевелиться, остается только признать полную капитуляцию, чего Рене и добивается со всем упрямством, каждым следующим поцелуем отбирая чуть больше сил, отдавая чуть больше пронзительного удовольствия. Хочет ощущать его в себе и, медленно опустившись, замирает; только рвано хватает воздух, когда Иэн, не выдержав, подается бедрами вперед.

— Я хочу, чтобы ты попросил. Как ни одну другую женщину. Как никого и никогда, — шепчет, признаваясь в самом заветном из своих желаний.
Во что бы то ни стало остаться той самой.
Лучшей из всех.

[icon]https://i.imgur.com/2ZnOseF.png[/icon]
[sign]https://i.imgur.com/HsVOaAV.gif[/sign]

+4

17

  На глубоком вдохе распахивает глаза: каждое движение Рене отпечатывается на его сетчатке покадрово, сотней узких, перекрывающих друг друга снимков; остаётся только зафиксировать и сдать в печать.
  Ведет по её спине, нащупывая узкую застёжку, и даже не фиксирует направление, в котором откидывает дурацкий кусок колючей красной ткани. Игнорирует и, кажется, отлетевшую куда-то с рукава запонку: суетливо ведёт плечами, помогая Рене, и тут же оглаживает сухими цепкими ладонями крутые бока, легкими прикосновениями пересчитывает рёбра под мягкой кожей и с выдохом откидывается обратно, слепо глазея в потолок.

  Заплетает пальцы в светлых волосах, путает пряди, но ни к чему не принуждает, только прогибается под каждым её прикосновением, вздрагивает от каждого горячего, едва ли не опаляющего кожу выдоха. Плавится от каждого движения — точного, уверенного, словно она всегда знала, где и как надо касаться — и думает, что сейчас, организм, верно, не выдержит переизбытка ощущений и отключится, уходя в перезагрузку.

  Недооценивает ее: дергается всем телом, самую малость трезвеющий с непривычки. Напрягается, не пытаясь играть в поддавки. Секунду или даже две честно пытается вывернуться из-под неё или хотя бы даже просто высвободить руки — могла бы хоть притвориться, что прилагает хоть сколько-нибудь ощутимое усилие.
  Она сцеловывает остатки прерывистого смеха и заставляет его звучать совершенно по-иному, когда он снова дёргается, ведомый единственно желанием высвободить руки, устроить их на её бедрах и с силой надавить, вжимая ее в себя, вжимаясь в неё. Она дразнит — и это, кажется, вполне свойственно женщинам, но Иэн не обнаруживает в себе и сотой доли обычной выдержки и терпения. Двигается её навстречу и глухо рычит на выдохе от досады: всё ещё недостаточно, всё ещё мало.

  С трудом фокусируется на ней, на протяжении нескольких ударов сердца бессмысленно пялится в глаза, силясь придать прозвучавшим словам хоть каплю смысла. Скользит взглядом ниже — концентрации это не помогает, но он всё-таки вымучивает из себя жалкое:
  — Пожалуйста, — просяще, выпрашивающе заглядывает в тёмные в неверном тусклом свете из-за окна глаза, облизывает пересохшие губы не менее сухим языком. — Рене. Пожалуйста. Еще. Прошу тебя, пожалуйста, Рене, — голос обрывается как бумажный лист, оставляя шершавое ощущение на коже; на этом красноречие покидает Иэна окончательно. Но просьбу он, в сущности, выполняет: вспомнить, чтобы в принципе просил кого-то в постели, не получается, и неважно, что с памятью и сообразительностью он сейчас испытывает определённые проблемы.

  Предоставляет вести ей: сперва слишком торопится, привыкший контролировать каждое свое и чужое движение. Она показывает, как надо, учит; и он заворожённо глазеет на неё снизу вверх, послушно — покорно — повторяя, пока они не начинают двигаться в едином, заданном ею темпе.
  Ужасно хочется закрыть глаза и отдаться ощущениям — и ей — целиком; он почти что поскуливает всякий раз, как она отрывается от него перевести дыхание. Сам дышит кое-как, рискуя заработать гипервентиляцию и свалиться в блаженный обморок прямо под ней.

  Вместо этого до боли впивается коротко остриженными ногтями в ладони, вынуждая себя оставаться в сознании, вынуждая — хотя тут его заставлять и не надо — смотреть только на нее, игнорируя подкрадывающуюся темноту.
  В какой-то момент ловит себя на том, что бессвязно бормочет её имя то в мягкие губы, то в слабо пахнущие едва ощутимой парфюмерной отдушкой волосы. По сути, продолжает просить, правда, уже неясно, о чем именно: то ли остановиться, то ли не останавливаться никогда.
  Время растягивается, ускользая от любой попытки предположить, сколько прошло минут или часов; окружающая их комната превращается в расплывчатый силуэт. Иэн мутным скользит мутным взглядом по Рене и со сдавленным стоном снова толкается в неё.
  Еще. Пожалуйста.
[icon]https://i.imgur.com/YyYh6Kv.gif[/icon]

Отредактировано Ian Breckenridge (2018-08-29 21:58:41)

+3

18

Заведенная новой целью, утрачивает остатки осторожности: зачарованный браслет все еще свободно болтается на запястье, но подстраиваться под иллюзию Рене уже не пытается — магия, которую она использует свободно и расточительно, ощутимо выходит за пределы четвертого уровня.
Рискует и не придает этому большого значения; Иэну все равно не с чем сравнивать, да и прямо сейчас он в последнюю очередь способен на то, чтобы задаваться вопросами. Едва ли вообще соображает, распластанный под ней и безоговорочно поверженный — Рене вслушивается в музыку его голоса и думает, что никогда прежде не слышала от него ничего и близко подобного. И никогда не услышит: встречаться с ним еще раз в ее планы не входит.

Удовлетворенно отмечает, что он теряет не только силы, но и связь с реальностью. Сама старается держать себя в руках, зная, что обратное чревато последствиями самого печального толка: ожидать от Брекенриджа, что он сумеет почувствовать порог своих возможностей, можно даже не надеяться; прямо сейчас он скорее напоминает одного из тех моряков, которых сирены утаскивали на дно, завлекая поцелуями.
Арбитр с вековым стажем, растерявший всю осторожность в постели с первой встречной — это просто не может не льстить самолюбию.

Le mieux est l’ennemi du bien, лучшее — враг хорошего. Рене трактует фразу в полном соответствии со своими капризами: хочет, чтобы любые другие женщины на ее фоне остались невзрачными плохо читаемыми копиями; чтобы каждый следующий раз, с любой другой, Иэн вспоминал ее и только ее; чтобы чьи угодно прикосновения впредь оставляли лишь тень неудовольствия, будучи совершенно, болезненно недостаточными. Всеми ее действиями руководит высшая степень эгоизма, помноженная на непомерное эго, и нельзя сказать, что Рене хоть сколько-нибудь стыдно.
Вообще нет. Ни капли.

Обычная физическая усталость в сочетании с растекающейся по жилам чужой энергией образуют до невозможного приятный коктейль. Она переводит дыхание, уткнувшись в его шею; Иэну времени требуется несоизмеримо больше, и несколько минут Рене, улегшаяся рядом, просто наблюдает за ним: убирает со лба мокрые волосы, легко касается хаотично вздымающейся груди, гладит плечи. Уже не отбирает жалкие остатки сил; чувствует, что если заиграется, то через несколько часов из номера придется выносить похолодевший труп.
Ему и без того предстоит мучительно долго восстанавливать истраченный резерв: в ближайшие несколько дней без серьезной магической подпитки можно не надеяться даже залечить ссадины, что говорить о прочих следах, оставленных на его теле в нескромных количествах. Расцветающие на коже алые, а местами уже и лиловые пятна — как свидетельства его принадлежности; кем бы Иэн ни был для остальных (другом, отцом, мужем, непосредственным начальством), в эту ночь он — безоговорочная собственность Рене и только Рене. Даже жаль расставаться.

— Спи, — смеется, видя, что он силится держать глаза открытыми. Замечает какое-то подобие протеста, но не реагирует; знает, что он сейчас и сесть без посторонней помощи не сможет, а выйти из номера и подавно.

Иэн отключается еще до того, как Рене, босоногая и лениво-расслабленная, открывает дверь в ванную. Прислонившись к стене и подставив спину прохладным струйкам воды, она не без интереса прикидывает, сумеет ли он очнуться до того, как в номер заглянет кто-нибудь из обслуживающего персонала. По всему выходит, что вряд ли, но оставаться и наблюдать у нее желания нет: остается только гадать, как Брекенридж будет выкручиваться из заведомо неловкой ситуации.
Впрочем, как-нибудь да выкрутится, думает Рене и придирчиво осматривает свои туфли от джанвито росси. Царапин не находит; морщится, натягивая на чистое тело влажную майку, проверяет наличие всех карт в карманах джинсов и уходит: впереди ее ждет целый день, который можно и нужно потратить на спокойный сон без сновидений, и вечер перед неумолимым возвращением в блядский Сан-Франциско.

Небольшой теннисный мячик ударяется о стену и отлетает обратно, точно ему в ладонь. Ударяется снова — в то же самое место, с точностью до дюйма — и возвращается. Эдгар невидящим взглядом смотрит в точку чуть выше и левее.
Стук. Еле слышный шорох войлока о кожу. Стук.
Тени заглядывающих в окно деревьев укорачиваются к полудню. Мячик летит в стену и отскакивает в его пальцы. Эдгар кидает снова.

Раскрывает ладонь.
Ловит.
Кидает опять.

В голове пусто, как на складе уолмарта после рождественской распродажи.
(он подумает об этом завтра; или послезавтра; или никогда)
Мячик возвращается в руку.
Стук.

Айфон первого поколения вибрирует входящим вызовом. Эдгар, не поворачивая головы, тянется и сжимает его в пальцах. Несколько секунд смотрит на светящийся дисплей и сжимает сильнее. Комбинированный корпус из металла и пластика гнется, по сенсорному экрану расходится сетка трещин. Он переламывает его надвое и методично растирает в кулаке, пока не остается горстка искореженных кусочков.
Потом роняет руку на покрывало и закрывает глаза.

Мячик летит в стену.

Отредактировано Edgar Dryden (2018-08-28 14:28:44)

+3


Вы здесь » Arcānum » Игровой архив » englishmen in LA [9 апреля 2008]