РОЛЕВАЯ ИГРА ЗАКРЫТА
нужные персонажи
эпизод недели
активисты
— Простите... — за пропущенные проповеди, за пренебрежение к звёздам, за собственный заплаканный вид и за то что придаётся унынию в ночи вместо лицезрения десятого сна. За всё. Рори говорит со священником, но обращается, почему-то, к своим коленям. Запоздалый стыд за короткие пижамные шорты и майку красит щёки в зарево.
Ей кажется, что она недостойна дышать с ним одним воздухом. Отец Адам наверняка перед Богом уж точно чище, чем она и оттого в его глазах нет и тени сумбура сомнений. Должно быть подумал, что ей необходима компания и успокоение, ибо негоже рыдать в храме господнем как на похоронах, но Рори совершенно отчётливо осознаёт, что ей нужно совсем не это.

Arcānum

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Arcānum » Игровой архив » Bastard Angel [1 июня 2017]


Bastard Angel [1 июня 2017]

Сообщений 1 страница 23 из 23

1

http://funkyimg.com/i/2K7xz.gif http://funkyimg.com/i/2K7wD.gif
http://funkyimg.com/i/2K7wC.gif http://funkyimg.com/i/2K7wE.gif

Дата и время: 1 июня 2017, примерно три часа ночи
Место: одна из церквей Сан-Франциско
Участники: Bajirao Ortega & Adam Morgue
Краткое описание: Неприятно, когда грехи неожиданно появляются в твоей жизни и совсем нескромно стучатся в двери. Но ещё хуже, когда они заявляются к тебе глубокой ночью и не позволяют спать.
A bastard angel will take me away
From the fat tummy of God

Отредактировано Adam Morgue (2018-08-03 22:31:19)

+1

2

Поздняя ночь, просто отвратительное время, чтобы приходить в церковь. Тем более, если ты пьян. Тем более, если в церкве находится твой отец.
Рао выбил Джекот.
Шатаясь, он открывае одну тяжёлую дверь, ведущую в общий зал. Драные джинсы и растянутая модная майка. В таком прикиде стоит устраивать танцевальные батлы в клубе, а не молиться. Но молиться Рао и не собирался.
- Боооооог!
Он кричит громко, так, что эхо ему отвечает его же хрипловатым пьяным голосом. Чёрный крест на чётках тихо позвякивает о полупустую бутылку дорогого виски, которую Рао держит в руке. Отпив, он проходит дальше по коридору, цепляясь свободной рукой за спинки скамеек.
- Моя мать - Дева Мария, а отец - сам, чёртов бог! Так какого хрена я не Иисус?! А?! Неееет, я совсем не он... Я не могу превращать воду в вино... а хотелось бы...
Шумно выдохнув, он падает на первую скамейку, всё ещё озираясь, будто бы ища кого то под потолком.
- Боооооог! Я пришёл в твой дом и я в стельку пьян! Покарай меня, сукин ты сын! Не можешь?! Ты просто грёбаный выпендрёжник! Обещаешь людям так много, но, в итоге, не даёшь нихрена!

На протяжении всей жизни, люди меняются много раз, и в то же время, их суть не меняется вовсе. Пока оболочка обростает новыми видемыми и невидемыми качествами, что-то внутри, в самом сердце, остаётся неизменным, как крошечный алмаз, не способный поддаться никому. Этот "несгибаемый камешик", эта человеческая суть может быть самых разных цветов, если можно так выразиться. Если человек чистый, если светлы его намерения, то и его суть будет белой, как первый снег. Но если человек несёт в себе мрак, то эту черноту ничто не отмоет. Увы, но всё это заложено в человеке изначатьно и не поддаётся изменению. Можно пытаться себя контролировать, изменять, подстаивать, но свою суть, ты никогда не изменишь. Может поэтому маленький Рао так восхищался светлой душой своей матери, в которой не видел ни единого изъяна. Может в сравнении с идеальной матерью, он всегда чувствовал в себе отпечаток той тьмы, которой так боятся люди. Мария обожала сына, но сам Рао считал себя не достойным такой матери. И пусть он любил её так же бесконечно, как и она его, всё равно, Рао всегда старался стать лучше, лишь для того, чтобы приблизиться к собственной матери. Когда Мария умерла, эталон чистоты, на который он ровнялся, пропал, и на месте кумира оказался Энцо. С таким направлением в жизни, Рао быстро забыл про добродетель и чистоту. Он не боялся запачкать руки, он не боялся отравить душу, а когда понял, что зашёл слишком далеко, было уже поздно.
Жизнь всё глубже опустала Баджирао на дно, туда, где о морали и благочестии даже не слышали, а он и не сопротивлялся. Он с радостью падал, погружаясь в грехи, купаясь в них.
Внезапная встреча с отцом вынудила пересмотреть свои приоритеты в жизни. Что бы Рао о нём не думал, Адам оказался, пусть и не безгрешным, но праведным чнловеком. Он стремился стать лучше, он хотел дотянуться до святости, и падение в бездну, его совсем не привлекало. Рао стал чувствовать себя выпачканным козлёнком, а не человеком, который, в своё время, держал лидерство в мафиозной семье. Благочестивый отец одним своим видом напоминал Рао о его грехах, о том, как низко он пал, но ещё хуже, он напоминал о том, как далеко он ушёл от образа, которым хотел стать для матери. Может это были пустые фантазии, но они давили на Рао и, наконец, он взорвался.

В зал вошёл кто-то из мелких священослужителей, но Рао лишь махнул на него рукой.
- Уходи. У нас тут разговор.
- Вы пьяны! Уходите немедленно!
- Сами уходите!
Мужчина попытался вытолкать Рао и отнять у него бутылку, но получилось лишь стащить со скамейки.
- Я хочу исповедаться! Я хочу исповедаться!!! - крикнул Рао, стараясь перекричать причитания мужчины.
Отпихнув его от себя, он дёрнул чёрную шторку в крохотной исповедальной кабинке и плюхнулся на стул, так и не закрывая за собой шторку.
- Я хочу испове-дове-доведоваться. Мм. - уже спокойнее добавил он и сделал пару глотков виски. - В своей жизни я сделал много всего плохого... Я лгал... убивал людей... очень плохих людей... а иногда и хороших... я трахал чужих жён... иногда и их мужей... я сделал много дерьма, но я хочу исправиться! Я же не такой... я не должен быть таким...
Пьяный, замутнённый взгляд, уловил знакомые черты, приближающегося человека. Это был его Доме. Рао тут же расплылся в неприлично счастливой улыбке и двинулся кривой походкой на встречу к отцу.
- Привет, пап... а я к тебе.
Он пьяно улыбается, берёт священника за руку, сжимает её, перекресщивая их большие пальцы, и любяще целует тыльную сторону его ладони. Видя недовольство отца, пугливо озирается.
- А бога нет, пап. Он ушёл. Не бойся, твой босс нас не услышит.

+2

3

Громкий и непрерывный стук в дверь вынуждает проснуться не хуже любого будильника. Однако стрелка на часах, повешенных кем-то ещё задолго до прихода Адама в эту церковь, показывает далеко не утреннее время. Напротив, она настойчиво оповещает о том, что всего несколько минут назад пробил третий час ночи, что нередко в народе называется временем дьявола. Священник не верит в эти глупые россказни, однако поднимается с кровати слишком неохотно. Для тех людей, что будят других посреди ночи давно уже стоило расширить список смертных грехов. Морг не является таким уж прям обожателем сна, но всё же благодарно ценит каждую минуту, проведённую в кровати. Нередко дни проходят слишком тяжко, вставать всегда приходится слишком рано, а ложиться получается уже слишком поздно. Адам практически готов проклясть того самого человека, что сейчас бессовестно стучится в дверь его комнаты.
Мысленно поблагодарив Бога за даруемое Им терпение, святой отец всё-таки поднимается с кровати и направляется к двери. В последний момент, практически за несколько секунд до того, чтобы схватиться за ручку, он всё-таки успевает вспомнить о том, что находится совершенно без одежды. Привычка спать в том, в чём его известнейший тёска разгуливал по Райскому саду, появилась у Адама не так давно, лишь в стенах этой церкви. Лишь здесь у него наконец появилось место, в которое ни одна живая душа не войдёт без его на то разрешения, пусть хоть внутри, хоть снаружи будет бушевать пожар или в свете утренней зари возникнет сам архангел Михаил. Это был своеобразный протест далёкому прошлому и прямо-таки мальчишечья прихоть, попытка доказать своё высокое положение. В комнате было идеально чисто, вся одежда, аккуратно развешанная, находилась в высоком дубовом шкафу. Привычка ежедневно приводить в порядок своё спальное место осталось у Адама ещё со времён приюта.
Стук всё никак не прекращался, в потому священнику пришлось очень наскоро в темноте открывать дверце шкафа и натягивать на себя первое, что попалось под руку – это были его чёрные повседневные штаны. Стук уже начал отдавать в ушах, а потому Морг довольно быстро договорился с собой о том, что этого будет достаточно, и наспех отворил эту чёртову дверь.
На пороге оказался один из послушников, мальчик лет четырнадцати, с большими заспанными глазами и разлохмаченными волосами. Принесённая им новость заставила падре закатить глаза. Какой-то пьяный дебошир решил посреди ночи завалиться в церковь и требовать исповедь. Не самое приятное происшествие, случающиеся довольно редко, но всё-таки не являющееся чем-то совсем выходящем за пределы возможного. Алкоголь нередко вселял в головы людей довольно странные идеи, и мысли о собственной греховности были из них ещё не самыми ужасными. Но так или иначе, а каждый раз вот с такими выходками приходилось справляться именно что Адама. Остальные слуги его церкви чаще всего выполняли лишь курьерские функции да помогали во время службы – все проблемы священник привык решать самостоятельно.
Если честно, мужчина был совершенно не удивлён, когда увидел этого забаррикадировавшегося в исповедальне хулигана. Морг мысленно похвалил себя за то, что отослал второго послушника, попытавшегося выгнать из церкви дебошира. В такие моменты гораздо лучше, когда рядом не находится посторонних лиц. Кто знает, быть может ему придётся прибегнуть к магии, а видеть её применение обычного человеку было никак нельзя. А в данном случае так и вовсе следовало отослать всех возможных свидетелей куда-нибудь подальше. На язык пьяницы уповать не приходится, он развязывается слишком быстро и начинает разбалтывать вовсе не то, что вообще стоило бы произносить вслух. Естественно, Адам не мог никому сказать, что у него есть сын. Он священник, принявший целибат, о каких детях вообще могла вестись речь? Но Боджирао, естественно, об этом бы наверняка даже и не подумал, а потому единственное, что оставалось святому отцу, так это сгрести бездумное чадо в охапку и отволочь к себе в комнату.
- Баджирао, - строго произносит он, прямо-таки нависнув над рассевшимся на стуле сыном. Когда Адам действительно злился, то называл сына исключительно по полному имени – эту родительскую особенность он прочувствовал в первые же дни после знакомства с Ортегой.
Священник терпеливо ждёт, пока юнец возьмёт его за руку, а потом наградит будто бы покорным поцелуем. Диагноз неутешителен – он в стельку пьян. Неуважительное высказывание о Боге становится последней каплей в полнящемся чане негодования. Сам факт того, что парень заявился в церковь в нетрезвом виде уже вывел мужчину из шаткого равновесия, несколько предопределив свою дальнейшую судьбу.
Хлёсткая пощёчина, звук от которой раздаётся на весь главный неф, обжигает не только небритую щёку, но и руку по ней ударившую. Вынужденная мера, вызванная совсем не беспочвенным гневом. Адам рассержен, а Баджирао пьян – отец хватается кистью за плечо сына и прямо-таки выталкивает его из кабинки. Церковь – не место для выяснения отношений, а потому мужчина теперь уже хватает парня за загривок и как нашкодившего котёнка тянет за собой в свою комнату. Туда, где никто не помешает научить ребёнка вести себя хорошо.

+1

4

Строго произнесённое полное имя, приятно щекочет лёгким беспокойством. В сущности, Доме спокойный, сдержанный, терпеливый... даже слишком. Рао приходится прикладывать не мало усилий, чтобы вывести отца из равновесия, но когда это удаётся... Ооо, этот строгий голос, полный недовольства... И почему это так щекотит нервы? Почему Рао так нравится, когда отец отчитывает его, как маленького? Никакой плебейской грубости или хамства. Никаких ругательств, режущих слух. Только сдвинутые брови, серьёзный взгляд, недовольный, но чинный, тон. О, Рао пойдёт на любую глупость, лишь бы почувствовать на своей шкуре праведную строгость отца, а потом будет охотно вымаливать прощения.
Но в этот раз он слишком переборщил, и получил по заслугам.
Справедливо.
Щёку печёт, но Рао не спешит поворачиваться или за неё хвататься. Из-за сильного опьянения, он тольком и не чувствует боли, а обиды не чувствует и подавно. Он же сам вынудил падре так поступить, сам нарвался, значит обида тут не к месту.
Но священник не останавливается на достигнутом и вытаскивает сына из исповедальни. Рао кряхтит и айкает, но даже не думает сопротивляться. Он коряво семенит за отцом, когда тот, разгневанный, тащит его прочь из церкви. Слова, что вылетают из его рта, ничуть не относятся ни к оправданиям, ни к проклятиям. Он просто бормочет что-то, не имеющее смысла. На это не стоит обращать внимание и падре, конечно же, это бормотание игнорирует.
Оказавшись в комнате, Рао валится на не заправленную кровать, ложится поперёк, отчего его ноги свисают, а голова неудобно упирается в стену. Пока падре отчитывает негодника, Рао смотрит на него взглядом нашкодившего щенка. Даже виновато поднимает вверх брови и, чуть обиженно, надувает губы.
Но в душе он ликует. Нагло тащится от этой выволочки. Давно ли кто-то имел над ним такую власть? И, судя по всему, этой власти ужасно не хватало.
Не смея прерывать, Рао слушает недовольства родителя, вертя в рука не допитую бутылку. Там ещё достаточно алкоголя, чтобы довести себя до пьяного беспамятства, но у Рао нет этого в планах.
Лишь когда священник заканчиват свою "проповедь", Баджирао поднимается, ставит у кровати бутылку и идёт к отцу.
- Прости меня. - и искренней слов не существует. - Прости... я виноват.
Он, по привычке, берёт руки Адама и кладёт на свою голову, а сам склоняется и утыкается макушкой в его обнажённую грудь.
Свободные руки беспочвенно шарятся по голому крепкому торсу и своеобразное покояние быстро перероскает в объятья. Рао жмётся к отцу, будто хочет кожей впитать его тепло.
- Я очень по тебе соскучился.
Не так то редки их встречи, а с последней прошло чуть меньше недели. И всё же, Рао полон искренней тоски, и хочет её уничтожить. Он не скоро отлипает от Адама и возвращается на прежнее место, но когда ложится вновь на кровать, его взгляд, до неузнаваемости, преображается. Из взгляда виновного мальца, он превращается во взгляд хищника, приметившего жертву. Этот взгляд пронизывает до костей и пускает яд, как это делают вампиры.
- Ты очень красивый, папа.
Рао бесстыдно разглядывает полуголое тело отца.
- Понимаю, почему Она в тебя влюбилась.
"Она" не редко упоминалась в разговорах, но о ней упоминали либо так, либо по имени - Мария. Отчего то Рао перестал называть её матерью при Адаме, будто бы хотел подчеркнуть наличие лишь одного родителя на данный момент.
- Она была очень хорошей... а я вот нет... Я плохой, папа... очень плохой. Всё что я делаю ты не одобряешь, и она бы не одобрила. В кого я такой?
Он тянет ладонь вперёд, вынуждая, требуя взять его за руку, и как только Адам это делает, Рао чуть тянет его на себя, притягивая ближе. Их тела оказываются в тесной близости, Рао нежно обнимает отца за бёдра, трётся щекой о его живот, а когда поднимает взгляд, в глазах вновь мелькает тоска, грусть и некая надежда.
- Скажи, я похож на неё, Доме? Хоть немного?

+1

5

Воспитание детей – штука сложная. Особенно, когда твоему ребёнка чуть больше семидесяти лет и воспитывать его уже как бы поздно. Но с Баджирао этот номер не проходит. Он будто шальной подросток каждый раз выкидывает такой номер, после которого падре приходится либо стыдливо краснеть, либо скрепя зубами ругаться. Ортега совершенно не чувствует грани, будто бы не понимает, что делать в принципе можно, а что нельзя. Конечно, Адам не запрещал ему приходить в церковь. Напротив, семидесятидвухлетний молодой человек можно возвращаться в неё тогда, когда только захочет. Этакая попытка наладить контакт, действительно прочувствовать эту нерушимую кровную связь. Однако священник не мог и подумать, что ему когда-либо придётся объяснять сыну, что заваливаться в церковь посреди ночи в нетрезвом состоянии – это плохо. Это казалось ему настолько очевидным, настолько самим собой разумеющимся, что определённо точно не требовало дополнительных уточнений. Но не для Рао. Порой Моргу казалось, что для юного мага в принципе не существует такого понятия, как «нет» или «нельзя». Его необузданность он считал побочным эффектом итальянской крови, ни в коем случае не признавая своё собственное нежелание кому-либо подчиняться.
Адам искренне надеется на то, что кроме тех двух послушников Ортега больше никого не разбудил, а те двое уже успели оказаться в своих постелях. Было бы очень некстати, если бы они лоб в лоб столкнулись с каким-нибудь мучимым бессонницей церковнослужителем, у которого явно возникли бы вопросы, зачем священник тащит за собой посреди ночи пьяного посетителя. Святому отцу сейчас совершенно не до разборок и объяснений, а потому лишь оказавшись у дверей собственной комнаты, он может наконец быть уверен, что опасность миновала.
Со всей накопившейся злостью он вталкивает пропойцу в комнату, заботливо направив эту тушку в сторону кровати, дабы ребёнок ни в коем случае не разбил себе нос во время падения на пол. Соблазн как можно громче хлопнуть дверью велик и пересилить его не так просто, и всё же Адаму удаётся это сделать. Шума было произведено и без того более чем достаточно. Он складывает в замок руки и подносит их ко рту, борясь с желанием хорошенько так накричать на нерадивого сына. Но это бы опять-таки было слишком громко, а потому нужно хотя бы немного успокоиться и не дать себе перейти на крик.
- Послушай, Баджирао. Когда я сказал тебе, что ты можешь приходить ко мне в церковь в любое время, я не мог и подумать, что мне придётся уточнять тебе, в каком состоянии делать это можно, а в каком нельзя, - говорить строго, но негромко у него в принципе получается. Зато глаза вот метают молнии и кажется, будто Ортегат сейчас действительно умрёт на месте. – Я даже не знаю, какая выкинутая тобою глупость хуже. То, что ты позволил себе прийти в Дом Божий в таком виде или то, что ты разбудил полцеркви своими богохульными речами. Я не нахожу слов, чтобы высказать всё своё негодование. Ты вообще меня слушаешь?
Последний вопрос был скорее риторическим, чем требующим ответа. Конечно, он его не слушал. Как вообще в таком состоянии можно кого-то слушать? Адам внимательно проследил за тем, как маг поднялся с кровати и подошёл к нему – священник был жутко удивлён тому, что Рао удалось не свалиться где-то во время своего пути. Он просит прощение столь искренне, как сделать это может только глубоко пьяный человек. Морг делает глубокий вдох, после чего позволяет сыну наконец себя обнять, что удаётся ему с трудом. Продолжать вычитывать его сейчас совершенно бесполезно – это понятно и саму беспросветному глупцу. Священник степенно кладёт одну руку на голову провинившемуся, а вторую на спину.
- Да, Рао, я тоже по тебе скучал, - говорит он устало, больше не пытаясь что-либо объяснить или наставить. Может быть завтра, когда этот нарушитель спокойствия проспится и будет в состоянии выслушать напутственные речи.
Морг выпускает его из своих объятий в надежде, что Ортега отправится на кровать. Выгонять его сейчас было бы огромной глупостью, а потому мужчине ничего не остаётся, как отдать сыну собственное спальное место. Тяжело вздохнув, Адам подходит к шкафу, в надежде отыскать там что-нибудь хотя бы отдалённо напоминающее одеяло и подушку – спать на холодном каменном полу ему вовсе не хочется.
Слова Баджирао заставляют священника замереть на месте. Он практически уверен в том, что ослышался, но всё-таки ему становится как-то не по себе. И вот новая странная фраза, на которую Морг наконец оборачивается и недоумённо смотрит на сына. Пьяный бред? Скорее всего. Он слушает его внимательно, пытаясь поскорее придумать, чтобы правильнее было бы ответить. Но не отвечает ничего, так как сказать ему на это просто нечего.
Протянутая вперёд ладонь вынуждает его с некой опаской приблизиться к лежащему на кровати. Верующие нередко тянут к нему руки, однако сейчас Адам совершенно уверен в том, что Ортега не желает исповедаться. Его сальный взгляд неприятно скользит по телу и Морг с опозданием вспоминает о том, что практически не одет. Излишняя спешка никогда до хорошего не доводит.
Он молчаливо протягивает ему руку и тут же теряет равновесие, чуть было не падая на кровать. В естественном порыве отринуть в сторону ему не дают чужие объятия, а также собственное непонимании ситуации. Колючая длинная щетина неприятно щекочет голую кожу, священник тянет к безумной голове руку, дабы прекратить эту издевательство. Но вовремя брошенный взгляд уберегает от резких движений, Рао смотрит столь пронзительно, что святой отец не может позволить себе его отстранить от себя.
Похож ли ты на свою мать? А похожи ли между собой два розовых бутона, с разницей в несколько лет выросших на одном и том же кусте? Ортега одним лишь своим упоминание Марии вновь заставляет Адама искать в сыне черты его матери. И вновь он слышит своё давно позабытое имя.
- Да, - негромко, с некоторой скорбью в затихающем голосе. – У тебя её глаза.
Он всё-таки кладёт руку ему на голову и зарывается пальцами в растрёпанную шевелюру. Его волосы такие же мягкие и такие же чёрные, как те, которых он касался в последний раз больше семидесяти лет назад.

+1

6

Мольба о схожести с матерью вознаграждается утвердительным ответом.
Глаза... Глаза - окно в душу. Но значит ли это, что Рао смотрит на мир, так же, как смотрела его мать? Увы, но нет...
Её глаза в наследство. Это слишком много или слишком мало?
Рао слишком пьян, чтобы разбирать слова отца, как кодировку к сейфу. Он просто вздыхает, удоблетворённый ответом, и упирается лицом в его живот. Горячее дыхание слишком ощутимо на коже, как и влажность приоткрытых губ.
Рао прикрывает глаза, наслаждаясь лёгкими поглаживаниями отца на своей голове. Ему нравится быть рядом с ним ребёнком, он давно им не был. Вот только устраивает ли это падре? Конечно же нет. Он наверняка не хотел таких проблем в виде семидесятилетнего отпрыска, застрявшем в детстве. И Рао, преисполненный трепетной любовью к отцу, каждый раз обещает себе взяться за ум и больше не вытворять ничего. Но чёрт возьми, как же приятно ощущать эти мягкие руки на своей голове... Как хорошо чувствовать божье благословление, которое буквально источает этот человек.
Рао вновь маленький мальчик, не знающий забот...
Эгоизм давно занял почётное место в сознании Ортеги, и сейчас он, так же, как и всегда, кормил его, нагло пользуясь добротой отца. Рао это доставляло невероятное удовольствие, но даже расслабленные, пьяные, успокоившиеся мысли, продолжали крутиться вокруг личности падре. Невольно представлялась его молодость, его отношения с юной Марией. Рао часто думал, за все эти годы, каким был этот короткий роман для Неё, но теперь он мог посмотреть и с Его стороны. Какой же это был соблазн... Молодая красивая прихожанка, плохо скрывающая свои чувства... Пожалуй, у молодого священника просто не было шансов не поддаться. Но он же остался доволен, верно? Только девушка оставившая в его сердце самые тёплые воспоминания, могла, спустя столько лет, вырвать из его груди столько чувств. Рао почти уверен, что будь он сыном любой другой, Доме не зохотел бы его даже слушать.
Доме... Только искренне любящее сердце могло вложить столько нежности в имя возлюбленного. Рао видел, как отцу нравится вновь слышать ЭТО имя. Мария тоже оставила в его душе прореху, пустоту... И пусть он уехал по своей воле и осознанно обрёк себя на одиночество, это никак не исключало того факта, что он нуждался в ком то рядом. Ведь нуждался?
- Ты скучаешь по ней?
Рао шепчет в живот, скользя губами по коже, обжигая дыханием низ живота падре. Он и так знает ответ.
Руки, сомкнутые на бёдрах в объятьях, слегка их ослабляют. Расправив ладонь, Рао ведёт кончиками пальцев по пояснице, совсем мягко, совсем нежно, еле касаясь, практически щекоча.
- Я могу быть вместо неё.
Прекратив выводить на коже слова, губы смыкаются в нежном поцелуе.
Опрометчиво? Возможно. Но любовь детей и родителей в принципе не знает границ. Рао движет не жалось а чувство справедливости. Отец столько лет себя во всём ограничивал, от всего отказывался... Может стоит немного дать себе волю и получить то, что заслуживаешь?
Но, справедливость ни что в сравнении с той безумной любовью, которую падре уже успел поселить в горячем сердце сына.
Справедливость, любовь и бкзумная погоня за образом своей матери... Этот дикий коктейль, залитый крепким алкоголем, выдаёт очередную глупую ошибку. Может Рао потом будет сожалеть об этом, а может и нет... Но сейчас, увы, он слишком уверен.
Мягкий поцелуй переростает во что-то более постыдное. Рао настойчиво и раскрепощённо целует низ живота Адама, едва уловимо скользя языком по его коже. Рао безумно нравится запах родительского тела, пусть он и довольно слабый, слишком чистый, смешаный с запахом выглаженной одежды, ладана и терпкими нотками табака, которыми пропитались руки, и которые выдают пагубную привычку падре.
Проскользив руками вверх по пояснице, Рао спускает горячие ладони на бёдра священника, неторопливо ведя их по его телу. Каждое касание должно остаться в памяти, ведь Адам не пьян и его забывчивости не будет оправдания.
Умелые пальцы лаского поглаживают мягкую кожу, правильно задевая нервы, заставляя отречься от спокойствия. Когда пальцы оказываются на поясе штанов, Рао уже готов стянуть их зубами, но сдерживается, и предоставляет это дело своим рукам. Он цепляется за край и чуть тянет вниз, ища пальцами застёжку, готовый лишить отца единственной одежды.

+1

7

Какой-то особенной, заставляющей сердце трепетать любви к искусству у священника никогда не наблюдалось. Единственное, к чему он мог считаться себя неравнодушным, так это к работам мастеров Возрождения, чьи фрески и по сей день украшают стены величественного Ватикана. Именно в этом небольшом, но столь значимом для всего христианского мира государстве Адам впервые столкнулся с потрясшим его до глубины искусством, заставившим замереть на месте и разглядывать стены с открытым ртом. Однако прохладное отношение к другим проявлениям человеческой гениальности вовсе не стало помехой для небольшой доли просвещённости в данном вопросе. Так, увидев на странице книги «Возвращение блудного сына», священник непременно назовёт автором этого полотна именно Рембрандта, и окажется абсолютно прав. Данной картине удалось войти в список тех немногих, что всё-таки отложились в памяти не являющегося большим поклонником искусства Морга. А всё потому, что, как и любой другой церковнослужитель, Адам был прекрасно знаком с той самой притчей, что легла в основу будущего шедевра.
Тепло чужого дыхания приятно оседает на коже. Священник позволяет себе закрыть глаза, всё также плавно поглаживая по голове своего собственного блудного сына. Сейчас он чувствует себя кем-то немного большим, чем просто святым отцом из Сан-Франциско. Сейчас он скорее тот счастливый старик из той самой истории, что является олицетворением самого Отца Небесного. Адам бессовестно себе льстит и не может сдержать улыбки, вызванной столь богохульной мыслью. Рао бесконечно пьян, Рао ведёт себя как ребёнок и постоянно выводит его из себя. Но он возвращается к нему практически каждую неделю, если не чаще, и каждый раз смотрит так вдохновлённо и обожающе, что священник хотя бы на долю секунды позволяет себе ощутить себя самим Богом. Он чувствует, что нужен этому заплутавшему мальчику. Морг чувствует себя нужным не потому, что в очередной раз замутнил чей-то рассудок, а потому что Ортега действительно в нём нуждается. И сам Баджирао оттого становится ему абсолютно необходимым.
- Я не знаю, - честно признаётся он. – До знакомства с тобой я не так часто о ней вспоминал.
Адам совсем не думает о том, что может вызвать справедливый гнев своими искренними словами. Не всегда стоит произносить правду, особенно когда говоришь мальчику о его матери. Но сейчас это негласное правило напрочь вылетает у Морга из головы. Разве кто-то может воспротивиться воле милостивого Бога? Близость родного сына кажется ему сейчас совершенно сокровенной, будто на месте взрослого мужчины сейчас находится младенец, которого священник должен был с обожанием качать на руках. Он даже не замечает, что чужие пальцы скользят по его пояснице, он слишком увлечён своими собственными мыслями.
Но вполне однозначная фраза и последовавший за ней мокрый поцелуй быстро опускают святошу на Землю. Ощущения слишком приятны, чтобы в ужасе мгновенно от них отстраняться. У Рао есть несколько секунд, прежде чем разум священника наконец ловит себя на месте, что пьяный парнишка всё-таки перешёл черту дозволенной сыновьей ласки и пора бы это безобразие прекратить. И в себя приходит Адам более чем вовремя, успевая поймать настырные пальцы на собственных штанах.
- Ты что творишь… - слишком громко, для столь позднего часа и погружённой в тишину комнаты. Слишком неуверенно для взбешённого происходящем отца.
Он резко сдёргивает его пальцы, ещё больше приспуская единственную находящуюся на нём сейчас одежду. К счастью, не насколько низко, чтобы приходилось краснеть и заставлять сына отвернуться. Застёжка надёжно удерживает штаны на благопристойном месте.
- Тебе пора спать, Рао, - вновь говорить строго у Адама не получается. Он отпускает руки Ортеги, после чего судорожно натягивает штаны повыше и делает шаг в противоположную от кровати сторону.
Священник наконец понимает, что позволил сыну и без того слишком многое. Он должен был бы винить собственную самовлюблённость, но винит в чуть было не случившейся неприятности дурацкую бутылку, всё ещё стоящую возле его кровати. Ему приходится встряхнуть головой, чтобы перестать чувствовать столь приятные прикосновения на своём теле.

+1

8

Рао запрокидывает голову и вновь смотрит на отца. Его взгляд невинный, но это слишком опасная "невинность". Он, как купленная шлюха, играет роль овечки. Он совершенно не понимает, почему отец прерывает его маленькую шалость.
Но Адам действует очень однозначно, отбрасывая руки сына от единственной одежды. Заявление о том, что Рао пора спать, просто смешно. Сейчас никому не до сна.
- Почему ты отказываешься?!
В искреннем недоумении, Рао подрывается с кровати и быстро идёт к отцу. В его голосе, будто бы мелькает немного злобы, но даже намёк на какую либо агрессию, исчезает, стоит Рао вновь заглянуть в светлые глаза.
Он настойчив. Он вновь подходит слишком близко, не давая падре возможности отвернуться. Он хочет понять причину, не смотря на её предельную очевидность. Такая близость рушит все каноны и все устои. Это "не правильно" в самом глобальном смысле этого слова. Но Рао задевает лишь тот факт, что ему отказывают. И всё же, на отца он злиться не может, он не имеет на это права. Сделав шаг вперёд, он крепко обнимает родителя, ласковым котёнком льнёт к нему.
- Прости... Я опять что то не то сказал?
Именно "сказал", а не сделал, будто в действиях Рао не было ничего не правильного. Он слишком уверен в том что делает, и явно не собирается останавливаться. Он искренне не понимает, что так разгневало отца.
- Прости пожалуйста, я буду следить за языком. Только не уходи...
Уходит Адам на два шага от кровати, или же, уходит навсегда из жизни Рао... кажется, для него в этом не было разницы. Болезненная привязка к единственному родному человеку, который остался на этой планете. И алкоголь здесь не причём. Рао боится отпускать отца, до смерти боится увидеть его равнодушие. Оттого и старается выжать из него как можно больше эмоций, т.к. попросту не знает, в какой день лишится его вновь.
Рао нагло берёт отца за запястья и обнимает его руками своё тело, вынуждает это сделать, а сам, кладёт ладони на его лицо и принимается целовать его щёки.
Этого пугающе не достаточно, чтобы выразить и половину чувств, которые переполняют Ортегу.
Прижавшись лбом ко лбу, Рао, всё ещё, не выпускает лицо отца из рук.
- Останься со мной, пожалуйста... Ты мне нужен...
Он нежно водит пальцами по его щекам, заглядывает в глаза, с мольбой во взгляде. Он готов пойти на что угодно, лишь бы отец остался рядом. И плевать, что ТАКИЕ уговоры тут категорически не подходят.
- Я всего лишь хочу чтобы ты был так же счастлив со мной, как и я счастлив, когда ты рядом.
Мысль о том, что Рао сможет заменить падре некогда утраченную любовницу, о том, что он, извращённо, сможет принять на себя роль матери перед отцом... Всё это слишком. Но Рао вбивает себе в голову, что отец одинок и ему нужен кто-то рядом. Не просто слуга или почетатель, нет. Рао хочет стать для него кем то большим, чем просто откликом прошлого. Он хочет стать его настоящим.
Тёмные глаза испуганно блестят в темноте. Рао опасливо дышит ртом, заглядывая в глаза отцу, ища в них хоть какой то отклик, ища в них понимания, одобрения, но не находит. На свой страх и риск, Рао тянется ещё ближе, хоть и так растояния между их лицами остаётся совсем не много. Его губы трепетно соприкасаются с губами Адама, сперва лишь просто проверяя, что будет, а уже, секунду спустя, пробуя их на вкус. Рао всё ещё держит лицо падре, не давая ему отстраниться. Поцелуй становится более развязным, когда Рао смелеет и скользит в чужой рот языком. Он слишком хорошо понимает, что сегодня и так уже сильно довёл отца, и что такая выходка может стать последней в их отношениях. И на это ему ничуть не плевать! Но остановиться он уже не в силах. Он слишком хочет выразить, показать свою любовь и этот поцелуй, лишь очередная ничтожная попытка.

+1

9

Оставаться равнодушным к происходящему невероятно сложно. Нейтралитет, бездействие здесь совершенно не помогут, в конечном итоге всё равно придётся выбрать какую-то определённую реакцию, высказать своё мнение о ситуации. Но Адам из последних сил пытается отвертеться от этого решения, в надежде, что Рао успокоится самостоятельно и ему не придётся на этот процесс влиять. Розовые очки слетают со священника в тот момент, когда его сын вновь встаёт к кровати и подходит к нему. Больше сомнений быть не может, намёки потеряли свою двусмысленность и в принципе перестали быть намёками. Ортега прилагает все усилия, дабы оказаться как можно ближе к отцу, практически заставляет того себя обнимать. А Морг всё не может приказать себе оттолкнуть слишком многое дозволившего себе сына.
Не может или не хочет? Скорее не может себе позволить. Мужчина всё ещё чувствует свою вину перед этим немальчиком, перед его матерью и их общим испорченном прошлом. С момента их первой встречи прошло ещё не столь много времени, да и не сказать, чтобы Баджирао внёс много радости в жизнь привыкшего к одиночеству священника. Напротив, сплошное недовольство, злость и бесконечный стресс. Каждый благоразумный человек попытался бы побыстрее сбежать куда-нибудь подальше от столь неудобного и вообще невесть откуда взявшегося родственника, но Адам не может себе этого позволить. Ему кажется, что отошли он сейчас найдёныша куда-нибудь подальше, он потеряет право не только считать себя устами Божьими, но и в целом носить рясу. Его единственный шанс снять с себя этот грех, очиститься перед Его очами за чужую сгубленную жизнь – это окружить отцовской заботой её сына. Но любовь отеческая и та, что заложена в действиях Рао диаметрально противоположны.
Когда ладони молодого мага оказываются на его лице, Морг непроизвольно вздрагивает. Он не готов к такой близости, он чувствует себя крайне странно, но изменить своего положения не может. Отталкивать Баджирао сейчас было бы слишком опрометчиво – а вдруг он смертельно обидится и больше никогда не вернётся? И всё, прощай загробная жизнь и райское наслаждение.
Поцелуи на щеках горят не хуже капель святой воды на коже самого злостного грешника. Адам морщится, кладёт руки на плечи Ортеги, дабы того оттолкнуть. Но Рао говорит столь жалостно, а касается столь трепетно, что у священника просто не хватает сил, чтобы это всё-таки сделать. Он смотрит неуверенно, будто бы в мольбе его отпустить и наконец закончить это совершенно неугодное Богу представление.
- Рао, пожалуйста, - он всё пытается говорить как бы сверху, как стоит говорить недовольному отцу, но вместе этого будто выпрашивает остановиться.
Руки Морга связаны, он не способен сказать «нет» как издевающемуся над ним Баджирао, так и собственному благоразумию. Дать Ортеге то, чего он хочет было бы огромной ошибкой. Эта мысль всё крутится в голове прижимающегося лбом ко лбу сына священника. Слово «нельзя» огромными красными буквами стоит перед глазами, в то время как тёплые пальцы нежно гладят его по щекам, пытаясь переключить внимание мужчины именно на эти, абсолютно приятные и будто бы даже невинные прикосновения.
Он всё никак не может принять однозначное решение, когда чужие губы оказываются слишком близко и решение принимается за него. Адам в страхе жмурится, понимая, что сопротивляться ему совершенно невозможно. А с каждой новой секундой ему начинает всё сильнее казаться, что всё получилось не так-то плохо. Размышлять над тем, что было бы правильное, а что нет, становится гораздо тяжелее, когда всё твоё внимание фокусируется на телесных ощущениях. Короткими перебежками его рука сползает с плеча Ортеги и скользит сначала к его шее, а затем к лохматому затылку, где пальцами зарывается в густых волосах.
Баджирао целуется жадно, будто до конца его жизни осталось всего несколько минут и нужно как успеть погуще насладиться убегающим в прошлое моментом. Адам не сопротивляется его прихоти, но в какой-то момент покрепче сжимает его волосы и буквально отрывает его от себя.
- Постой, - немного запыхавшись, но гораздо увереннее.
Тело категорически против такого несвоевременного окончания всех лишь предвосхищающих действий, но и разум не соглашается так быстро сдаваться. В голове царит полнейший хаос, выход из которого находится на дне той проклятой бутылки, что всё также мирно покоится возле кровати.
Морг поднимает глаза, чтобы вновь встретиться взглядом с нерадивым сыном. И вновь он упорно сталкивается взглядом с Марией, что во второй раз доводит его до греха.
- Послушай, Рао, - он подбирает каждое слово, балансируя на грани двух противоречий. – Я не могу… это неправильно, понимаешь?
Его пальцы лишь крепче сжимают тёмные волосы, будто бы от того, насколько крепко он держится, может что-то зависеть. Тянет вниз, открывая доступ к и без того вполне доступной шее. Адам дышит слишком часто и полной грудью. Он пытается разглядеть в этих бездонных глазах хоть что-нибудь, что могло бы помочь ему разомкнуть этот порочный круг. Но с каждой секундой он лишь глубже проваливается в их беспросветный омут.

Отредактировано Adam Morgue (2018-08-16 10:50:53)

+1

10

Тихая просьба отца не остаётся не услышенной, и пусть слов в ней маловато, интонация, да и всё прочее, договаривают её. Падре хочет прекратить всё это, но, отчего то, не решается на такой поступок сам и просит это выполнить Рао, а Рао хочется разглядеть в этом, его глубоко зарытое нежелание прерывать происходящее.
Ожидание ответа томительно, но как только Рао чувствует отклик, он смелеет, ощущая дозволенность. Отец не противится, а робко отвечает на его поцелуи, вкусно переплетая их губы, лаская ими так, что от каждого касания у Рао бегут по спине мурашки. Падре аккуратно скользит руками по телу сына, но когда вплетает пальцы в его волосы, Рао тихо несдержанно стонет, чувствуя как проигрывает ощущениям.
Он хочет ещё и это слишком очевидно. Он грезет близостью и не видит причин останавливаться. Он просто не в силах их увидеть. Перед глазами лишь острое желание оказаться как можно ближе к отцу, доказать ему свои чувства, почувствовать себя по настоящему присвоенным.
Рао разгоняется, целует всё жарче и даже немного жёстче, но падре тормозит его в самый не подходящий момент, и Рао, хмурясь, недовольно стонет. Священник взывает к помутнённому рассудку сына, но если бы он только знал, как далёк в эту минуту Ортега от разумности.
Крепкая рука тянет спутанные волосы назад и Рао безвольно запрокидывает голову, едва удерживаясь, чтобы смотреть на отца. И в этом взгляде слишком много... В нём и опьянение проклятым виски, и сочащаяся похоть, тесно переплетённая с самой чистой и сильной любовью, в нём и наглая смелость, и робкий страх.
Рао смотрит из под полуприкрытых век и сколько бы не говорил его взгляд, сам Рао лишь погружён в разглядывание отеческого лица. В сотый раз он убеждается в том, что его родитель обладает, по истине, невероятной красотой, опасной, но восхитительной. Даже в темноте виден его чарующий светлый цвет глаз, в который так игриво затесалась тёмная точка. Мягкие волосы, даже при такой короткой длине, выдают свою волнистость, что лишь добавляет очарования. А губы... Не понятно что приятнее, смотреть на эти губы, или их целовать. Но, пожалуй, сейчас Рао бы выбрал второе, если бы его так крепко не держали за волосы.
Священник говорит, что не может так, а Рао лишь видит его обнажённую, вздымающуюся под тяжётым дыханием грудь и смятение на его лице. Священник говорит, что это не правильно, но Рао не может поверить что "не правильно" в данную секунду равняется "не хочу".
- В чём не правильна моя любовь к тебе, Доме? - шепчет Рао, внезапно решая перейти на родной язык, будто на итальянском его слова звучат более искренне.
Ортега не пытается вырваться, напротив, он, с некой томностью во взгляде, смотрит на падре, дыша тихо, чуть приоткрыв губы и машинально их закусывая, но его руки, оказавшись внизу, тянутся к обнажённому торсу, и Рао хочет рассказать, что это тело слишком крепкое и красивое для священника, но он молчит и лишь наощупь изучает его.
Едва дотронувшись до живота, маг провёл пальцами ниже, не торопливо спускаясь, наслаждаясь теплом чужого тела, пока не зацепился за край штанов. В прошлый раз такая наглость заставила отца отпрянуть и сейчас всё может повториться, но Рао, отчего то, в это не верит. Так и оставив штаны не тронутыми, Рао скользит пальцами ниже, ощущая через ткань то, чего в жизни не должен был касаться. Не отводя взгляд, продолжая смотреть в глаза отца с тягучей безапеляционной уверенностью, Рао подаётся чуть ближе, отчего сильно стянутые волосы вырывают тихий стон, и накрывает его член ладонью, едва сжимая.

+1

11

Наверное, человеку, постоянно противоречащему собственным убеждениям и так усердно ищущему в них лазейки, не так удивительно жить в постоянных оправданиях и поблажках саму себе. Сегодня я схожу в бордель, но ведь там много заблудших душ и как я могу спасать их от греха, если сам его не познал? Я продолжу промывать мозги невинным людям, вынуждая их любить меня и почитать, но ведь так я помогаю им избежать поистине страшных ошибок. Да, я не могу оторвать глаз от своего собственного сына и побороть вожделение, но разве можно следовать всем установленным моральным нормам, когда ты пропустил все стадии взросления своего ребёнка и потому просто не можешь воспринимать его таковым?
В голове священника царит бешеный хаос и откровенная сумятица, смешивая воедино набор таких похожих и в то же время кардинально различающихся понятий. Адам всё пытается выхватить ту самую правильную мысль, что смогла бы стать его путеводной звездой в этой заведомо тёмной ночи. Но пронзительный и столь много обещающий взгляд Рао не даёт мужчине разыскать свой ориентир. Он всё время сбивает, не даёт сосредоточиться. От него хочется отвернуться, взвыть волком и больше не подпускать к себе ближе, чем на расстояние вытянутой руки. Но парень находится столь близко, и он так преданно покладист, что сердце святого отца сжимается лишь от одной мысли о том, чтобы его отпустить.
Итальянский язык покорил тогда ещё незатейливого солдатика Морга с первого взгляда, заставив влюбиться в его мелодичность и резкость линий, в его пыл и страстность, что порой так не достаёт английскому языку. Итальянский никак не хотел ему поддаваться, но единожды приняв безоговорочную капитуляцию, стал одним из важнейших составляющих жизни священника. Порой ему даже казалось, что именно итальянский является его родным языком, а в будоражащих воображение сводах ватиканских дворцов больше дорогих сердцу черт, чем в домиках Балтимора. Итальянский был для священника языком Бога, ибо именно там его впервые захотели слушать, ему поверили и за свою веру позволили остаться живым.
Это был подлый выпад, удар под ребро, который никак нельзя было предотвратить. Собственное имя, разысканное под пыльного прошлого, кажется даже играет иными красками и жалит не хуже самой ядовитой змеи. Догадывался ли Ортега о том, какие чувства и воспоминания потревожит в своём отце, перейдя на язык своих предков? Это уже не имеет значения.
Адам нервно сглатывает, неожиданно осознавая, что всё-таки проиграл. Здравый смысл проиграл расплывающейся по телу похоти, проиграл не до конца сформировавшемуся пониманию отеческой любви, проиграл покорному Баджирао, коварно подкупая своей покорностью и вынуждая к противоестественным действиям.
Это прикосновение нельзя назвать неожиданным. В окутанной ночной прохладой и каменным стенами комнате тепло человеческой руки не может остаться незамеченным. Священник непроизвольно опускает взгляд вниз, дабы не только почувствовать, но и увидеть это прикосновение, но почувствовал движение пальцев вновь возвращается к лицу Рао. Вынужденное очередное столкновение с замутнённым взглядом предвещает куда более красноречивое выражение желаний. Молодой маг подаётся вперёд, и волосы его натягиваются, как хорошие струны. Адам всё-таки вздрагивает, когда ощущает пальцы сына на своём члене, и в этом можно легко разглядеть ещё не до конца омертвлённую стыдливость и несогласие с собственным решением.
Всё ещё крепко сжимая чёрные волосы, священник не находит ничего лучше, чем немного наклонить голову Ортеги. Он целует его в люб столь невинно, будто сын сейчас стоит перед отцом на коленях, вымаливая прощение, а не нагло прижимается поближе, похабно касаясь чужого тела через не столь плотную ткань штанов.
Мужчина наконец разжимает пальцы, чтобы дотронуться до сыновьего уха, ласково проскользить до подбородка и столь же невинно поцеловать Рао в висок. Он всё ещё касается губами смуглой кожи, вдыхая резкий запах пьяного пота, что не кажется ему сейчас непростительно противным, наверное, потому, что это запах его родного сына. Затем целует в уголок рта, а после льнёт с поцелует вовсе не отеческим, но определённо не таким торопливым, что захлестнул его всего минуту назад.
Его вторая рука ложиться поверх чужой руки, всё ещё находящейся на его члене. Он несильно давит на чужие пальцы и сам же на долю секунды прерывает поцелуй, потому что вынужден сделать рваный глоток воздуха. Это его второе, куда менее осознанное, но желанное разрешение.
Он тянется этой же рукой к вороту рубашки Рао, залезает под ткань и оглаживает выпирающие ключицы. Ему хочется касаться этого молодого и полного здоровья тела. Адам будто пытается выпросить прощение за то, что не дал сыну этой нежности и ласки тогда, когда тот был ещё неразумным мальчиком и действительно в ней нуждался. Будто сейчас можно что-то изменить.

+1

12

Ожидание - пытка. Неизвестность - пытка. Рао по настоящему мучается, надеясь, молясь, на благосклонную реакцию отца на его непростительную дерзость. Может, будь он чуть больше убеждён в не правильности своих действий, Рао бы даже устыдился, или вовсе не стал бы тварить ничего подобного, но он раб своих желаний, он слишком законченный эгоист, чтобы втаптывать свои прихоти в пепел.
Падре медлит не долго, но даже это время непомерно велико для Рао. Зато, когда хватка чуть ослабевает, а горячие губы нежно косаются лба, итальянец не может скрыть пробивающуюся торжествующую улыбку. Но это только первый привкус победы, лишь распаляющий, и Рао покорно ждёт продолжения, не переставая мягко ласкать священника.
Ортега льнёт к отеческой руке, желая следовать за его прокасновениями, как ведомый. Такие лёгкие касания, но их отклик в молодом теле не сопоставим их силе. Тело отзывается приятными покалываниями, мурашками и жаром в паху. Поцелуй в висок такой же трепетный, почти целомудренный, но это настоящий белый флаг, и запах капитуляции падре, наполняет лёгкие. Рао рвано его вдыхает, выдыхая уж слишком чувственно, через приоткрытый рот, с тихим стоном.
Он успевает прошептать чтото несвязное, теперь уже вовсе не желая изъясняться на английском, прежде чем его губы завоёвывает поцелуй. Теперь это не что то навязанное - падре сам инициатор, а Рао лишь покорно следует, повинуясь действиям отца. Может в душе священник ещё ведёт борьбу за праведность, но какое это имеет значение, когда его губы так нежно целуют, а руки...
Рао тихо умирает, когда чувствует, как падре сжимает своей рукой его руку на собственном члене, когда он от этого так несдержанно выдыхает, и Рао готов поклясться, что ради этого он готов рискнуть всем. Теперь ни о каком возвращении к вменяемости и речи быть не может. Рао просто не позволит. Он сжимает руку крепче, ласкает чувственней, что, безусловно, отлично ощущается через лёгкую ткань. Он и сам готов застонать, чувствуя, как под его ласками член святого отца постепенно начинает твердеть. Но падре даёт ещё повод для тихой смерти и скользит рукой под рубашку Ортеги. Итальянец скорее даст отрубить себе руку, чем оторвёт её от члена, но желанные касания падре заставляют хотеть сорвать с себя проклятую рубашку. Но Рао позволяет себе лишь одной рукой шариться по линии пуговиц и неловко расстёгивать одну за одной, что выходит далеко не с первого раза.
Преодолев преграду пуговиц, Баджирао рывком сдёргивает рубашку с плеча, но она, предсказуемо, застревает на руке. Хочется ругнуться, но Рао себе этого не позволяет, подолжая умирать от такого вкрадчивого поцелуя.
Чувствуя, как член под тканью уверенно наливается кровью и твердеет, Рао решается освободить его. Он не торопится, а может даже специально медлит, немного возится с застёжкой, прежде чем приспускает штаны с бёдер.
Рао отмечает, что отец игнорирует нижнее бельё и эта деталь кажется невероятно привлекательной и заводит ещё больше. Он даже неосознанно игриво дёргает бровью, запоминая пьяным сознанием эту интимную подробность.
Проведя кончиками пальцев по паху, Рао касается члена священника теперь без всяких преград, и его хриплый стон говорит о его восхищении лучше слов. Умелые пальцы настойчиво ласкают горячую твёрдую плоть, скользят по бархатистой коже, а когда доходят до головки, сочащейся смазкой, начинают нежно её размазывать.
- Я просто хочу, чтобы тебе было со мной хорошо. - тихо шепчет Рао, всё же прерывая поцелуй.
Он опускается вниз, на колени, и заводит руки себе за спину, пытаясь снять с себя рубашку. Она слишком тесная и на время сковывает руки, но Рао это не останавливает. Приоткрыв рот он робко облизывает влажную головку, чувствуя на языке вязкую солоноватую смазку, и это именно то, чего он так хотел. Всё ещё не справляясь с проклятой рубашкой, маг берёт головку в рот, плотно смыкая за ней губы, сперва нежно вылизывает её языком, а потом принимается настойчиво из неё и так вытекающую смазку. Рао откровенно смакует, тихо, глухо постанывая, от вожделенных ощущений, дурея от уничтожающих эмоций. Ему нравится такая больная зависимость от отца, ему хочется так пошло доказывать ему свою любовь.
Даже когда руки оказываются свободны, а рубашка оказывается брошенной на пол, Рао не торопится помогать себе руками, а по прежнему, справляется лишь одним ртом, уже старательно глотая глубже и ритмично, но ещё слишком медленно, двигая головой.
Его руки находят себе применение, и оказываются на собственном члене. Сам Рао уже немного готов подохнуть от возбуждения, и это очередная пытка, но она ему нравится, как и нравится ублажать отца, как и нравится ждать его милости.
Расстегнув джинсы, Рао стал постыдно трогать себя через бельё, не смея ощущать больше наслаждения, просто из прихоти.

+1

13

Очень старательно, практически насильно Адам заставляет себя отвлечься от мысли о том, кто сейчас стоит перед ним. Он с удовольствием и без оглядки отдаёт себя ощущениям, покоряется им, пытается больше ни о чём не думать. Так гораздо проще позабыть об аморальности происходящего, о том, что такого в принципе не должно было быть. Лучше сосредоточиться на умелых ласках и производимом ими эффекте, вынуждающем прикусывать чужие губы. Отступать назад уже слишком поздно, да и не очень-то и хочется. Хочется побыстрее стянуть с себя штаны, что были натянуты в спешке и оказались не так уж и необходимы, а теперь лишь беспокоят своей теснотой и неуместностью.
Всё ещё держа одну руку на груди сына, второй мужчина пытается помочь ему расправиться с пуговицами на рубашке. Рубашке довольно грязной и сейчас совершенно ненужной. Наверное, всё-таки к счастью самому священнику сейчас нет необходимости думать о том, как бы поскорее избавиться от собственной одежды – её и без того ничтожно мало. Адам еле успевает убрать руку, прежде чем Рао попытается скинуть с себя рубашку и потерпит в этом занятии поражение. Мужчина хочет помочь и даже тянется к весящей на одних руках одежде, но, застопорившись на оголённом плече молодого мага, на которое непроизвольно соскользнула его рука, сделать этого не успевает.
Язычок ширинки скользит вниз не сразу, да и пуговица почему-то расстёгивается не столь быстро, как обычно, будто Баджирао нарочно медлит, хоть и парализовал своими действиями все намерения Адама. Священник практически замирает, лишь практически не осознанно продлевая и без того слишком долгий поцелуй. Единственное, о чём сейчас хочет думать, так это об уверенной руке на своём члене, что получит куда больше возможностей, когда со штанами наконец будет покончено.
Первое же прикосновение вырывает у него хриплый стон, заставляет посильнее стиснуть оголённое плечо и несколько податься вперёд. Голос сына вкрадчив и до безобразия пропитан обожанием. Адам даже не пытается ему ответить, ведь голос собственный его непременно подведёт, выдаст распирающую изнутри похоть и вовсе не отеческое желание. Хотя, беспокоиться о потаённости желания уже несколько поздно, когда они столь красноречиво засвидетельствованы твёрдым членом.
Когда Рао опускается на колени, Морг ловит себя на мимолётной мысли о том, что хочет его остановить. Совсем недавно сын в лучших рембрандтовских традициях упирался ему головой в живот, а теперь совсем не невинно слизывает его смазку. Но это лишь секундное побуждение, не больше, отголосок практически померкших мыслей о морали. Адам плотно сжатые зубы со свистом втягивает холодный воздух и вновь цепляется пальцами за вьющиеся кудри. Будто бы откуда-то издалека он слышит влажное причмокивание и лёгкое постанывание, куда громче стучит в висках. Мужчина слишком падок на всегда самостоятельно принятые доставить ему удовольствие решения любовников. Он никогда никого не принуждает, никогда не просит отсосать или с пошлой наивностью предлагает «сделать ему хорошо». Но во рту всегда тепло и влажно, и проходит не столь много времени, прежде чем маг сам начинает двигаться сам, толкаясь глубже и быстрее.
Но случайность всё-таки вынуждает его остановиться. Мысли всё ещё вихрем крутятся в его голове, и воспоминание о том, что перед ним всё-таки сын единственной поистине святой для него женщины, проскальзывает как-то незаметно. В одно мгновение ему становится гадко от одной только мысли о том, что те губы, что когда-то целовали умирающую Марию, теперь с упоением обхватывают его член.
- Хватит, хватит…
Хрипло, не совсем уверенно, но всё-таки протестует Адам и тянет Рао от себя, а затем и вовсе поднимает его на ноги. Как бы заглаживая свою вину перед его матерью, он лезет к нему с новым поцелуем. Чувствовать солоноватый вкус собственной смазки для него сейчас схоже с прощением.
Адам резко толкает парня в грудь, в сторону кровати. И когда тот всё-таки падает на спину, мужчина, помогая себе руками стаскивает и без того практически спавшие с него штаны. Неловкость от собственной наготы, что сейчас демонстрируется сыну, может быть довольно легко снята благодаря той самой жидкости, что плещется во всё ещё недопитой бутылке. Недолго думая всё-таки хватает причину своих бедствий и прикладывается к горлышку. Виски не совсем приятно обжигает горло, и когда священник решает остановиться, он оставляет бутылку в сторону, после чего проводит тыльной стороной ладони по губам, смахивая сладкие капли.
Первостепенная задача – помочь Рао избавиться от оставшейся одежды.

+1

14

Все страхи и опасения Рао оправдываются в ту секунду, когда он слышит хриплый стон святого отца. Ооо, этот стон стоит и десятка таких переживаний, которые сейчас пережил итальянец. С чего вообще мужчины вбили себе в голову, что проявлять эмоции в постели это не по мужски? Что может быть слаще этого сдержанного хриплого стона? Что является бОльшим доказательством того, что ты всё делаешь правильно?
Стоны - подлитое масло в, и без того, горящий костёр. Рао распаляется от каждого неосторожного вздоха священника всё больше и больше. Торопясь превратить свои эмоции в действия, он всё более старательно вылизывает чужой член, всё глубже берёт его в рот, стараясь доставить Адаму как можно больше удовольствия, но почувствовав его руки на своей голове, убеждается, что удовольствие получает не только священник. И пускай его крепкие руки вновь сжимают волосы Баджирао - к этому уже можно привыкнуть, - молодой маг от этого лишь откровенно кайфует. И пускай отец, наконец, себя отпускает и принимается трахать Рао в рот, и в этом есть своё наслаждение. И Рао ловит это наслаждение, даже перестав себя касаться. Его куда больше поглощает этот не правильный, порочный контакт с отцом, нежели собственное физическое удовольствие, и Рао искренне не понимает в чём причина остановки. Когда отец всё резко прекращает, он смотрит на него, вскидывая вверх брови, и весь его вид вопрошает "почему?", но Адам не даёт ответ, а лишь командует дальше, и Рао покорно слушается. Как и всегда.
На секунду, мага охватывает навязчивая паника. А что если отец передумал? Что если его сознательность, его чистота, его святость, сейчас сыграют с Рао злую шутку и он останется ни с чем? Это было бы слишком жестоко... Рао сейчас не в том состоянии, чтобы принимать отказ, и дело тут совсем не в желании быстрого перепихона, вовсе нет. Рао маниакально жаждет отеческой любви и все её привычные выражения просто не способны утолить его голод. Ортега готов записать этот грех на свой счёт, но он должен прочувствовать всё до конца, иначе вправду свихнётся. А ещё, он хочет не только вытребовать у Адама любовь, но и доказать ему свою. Окружить его этой любовью. Вынудить его посмотреть на это иначе и заставить больше никогда не отталкивать от себя Рао.
Кратковременная паника оказывается беспочвенной. Хоть Адам и прервал столь вкусные ласки, но он не отталкивает от себя сына и не отстраняется сам, лишь замещая прерванное, очередным восхитительным поцелуем. Рао целует в ответ так, будто целует первый и последний раз. Это не случайность. Он всё ещё ждёт подвоха. Он всё ещё готов к отцовской капитуляции. Он всё ещё жадно урывает каждую секунду их близости, вкладывает в эти секунды всего себя и прочно запирает в памяти, боясь, что подобное не повторится.
Но падре умеет удивлять и заносить на поворотах. У Рао, почти буквально, перехватывает дыхание, когда под сильным толчком в грудь, он падает на кровать. Такая дерзость, дико диссонирующая с праведной нерешительностью, просто испепеляет, и Рао на пару секунд забывает как дышать, а лишь завороженно смотрит на то, как отец избавляется от одежды.
Так определённо лучше. У священника, не по статусу, шикарная, крепкая, мужественная фигура, а его очевидное возбуждение, лишь добавляет прелести в общую картину. Если бы Рао не был бы так сильно влюблён в отца и не был бы с головой поглощён тем фактом, что перед ним просто Он, то  наверняка бы оценил, что секс со священником на территории церкви, в его кельи, это настоящий оживший фетиш, за который многие готовы душу отдать.
Но Рао готов отдать душу и за меньшее. Или большее? В любом случае, за отца в роли любовника он точно готов пойти на сделку с дьяволом. Но, кажется, этого не потребуется. Дьявол сам сейчас окажется его любовником. Или Бог?
О статусах стоит поговорить позже, сейчас они пустой звук. Но явно не для Адама. Он слишком явно нервничает, и его внутренняя борьба, слишком видна снаружи. Рао хочет помочь, но падре сам решает свою проблему, и щедро заливает её виски. Рао тихо смеётся, отводя понимающий взгляд. Может так и вправду будет лучше. Легче. Он не против, даже если святой отец вольёт в себя весь оставшийся алкоголь, лишь бы это хоть как то его расслабило.
Рао смотрит жадно, похабно, открыто вожделея своего родителя. Он ведёт рукой по своему красивому татуированному рукаву и останавливается на груди, где цепляет пальцами сосок, автоматически закусывая при этом нижнюю губу. Рао не терпится продолжить, и он приподнимает бёдра, чтобы стянуть с них остатки одежды, но, начав дело, даёт его закончить Адаму. И это приятно. То что отец сам проявляет желание оставить сбрендившего отпрыска без одежды. То что он хочет того, что последует за этим.
Оставшись таким же обнажённым, как и падре, Рао ложится удобнее, вдоль кровати, тянет священника за руку к себе, не давая шанса передумать. Он, всё ещё, не может рисковать.
Как только Адам оказывается сверху, Рао нежно привлекает его к себе, мягко оплетая его тело руками и ногами.
- Прошу, не думай... - тихо шепчем на итальянском Рао, скользя горячими ладонями по плечам и шее падре. - Неужели тебе мало моего желания? Только посмотри, как я тебя хочу...
Мягко взяв напряжённую руку Адама, Рао ведёт её вниз по своему животу, пока не сжимает её на собственном члене, который лучше слов рассказывает о состоянии мага. От касания, Рао прикрывает глаза и сладко выдыхает давно позабытое имя священника, которое тепепь для него сравнимо с именем Бога. Потянувшись чуть ниже, Рао касается члена Адама, не желая оставлять его без ласк и тихо выдыхает:
- И ты тоже хочешь...

+1

15

Знать о том, что эффект от наскоро выпитого алкоголя появится не стразу – это одно, но сразу же его не ощутить – совсем другое. Легче обратиться к самовнушению и поверить в то, что твои действия диктуются несколькими глотками виски, чем разбушевавшимися в собственном теле вполне объяснимыми желаниями. Но это ложь, о которой Адам пытается не думать. Он уже практически чувствует, как по венам растекается уверенность и способность проявиться инициативу. В алкоголе он не видит оправдания своим действиям, но нащупывает отказ от уже более неуместного стыда.
Он тянет за ботинки слишком резко, слишком суетливо. Самому священнику начинает казаться, что если он сейчас остановится, то растеряет весь свой пыл и с позором удалится из комнаты. И чтобы этого не случилось, он действует рвано, наскоро, будто бы наперегонки с самим собой. Он стаскивает с сына штаны, чуть было не стаскивая его самого с кровати, а затем впервые касается его нижнего белья. Здесь ему приходится умерить свой пыл и действовать более аккуратно – на прикосновения к члену Рао в его голове всё ещё стоит нерушимое табу, от которого он всё никак не избавиться.
Когда с одеждой наконец покончено, он нависает сверху, не совсем зная, что следует делать дальше. За него всё решает Ортега, когда тянет его на себя, заставляет повалиться. Итальянец будто паук, оплетает своими конечностями несчастную муху, которая всё пытается вырваться из его липких сетей. Или не так уж и пытается?
Пока сын водит ладонями по телу отца, последний пытается хотя бы немного приподняться на руках, чтобы Рао было не столь тяжело. Хотя подобная тяжесть может быть лишь приятна, Адам всё ещё пытается внести толику отцовской заботы в абсолютной противоречащую самим родительским устоям ситуацию. Это даже не Эдипов комплекс, когда маленьких мальчиков неосознанно тянет к своим матерям и они этого даже толком не осознают. Баджирао понимает всё сверх меры и всё равно тянет за собой в эту пучину невозврата, видимо хорошенько позабыв, чем кончилась та воспетая Софоклом история.
Решился бы мужчина сам изничтожить собственный запрет – неизвестно. Однако такой покорный сын спешит на помощь нерешительному отцу и сжимает ей свой член. Поначалу Адаму даже кажется, что его кисть не выдержит такого надругательства и тотчас же отсохнет. Но этого не происходит даже тогда, когда маг пару раз скользит по стволу, надавливает большим пальцем на сочащуюся головку. 
- Из-за своего желания ты больше никогда не свидишься с матерью, -  священник намеренно опускает тот факт, что его вины в общем грехе никак не меньше. О Небесах ему тоже можно даже и не мечтать. Однако проговориться о собственном пороке ему кажется совершенно недопустимым.
Ласка Рао кажется ему сейчас более естественной, чем ежедневный закат и восход солнца. Он уже привык к его умелым пальцам, а проворной работы языка даже немного не хватает. Не хватает на самом деле и самого главного, что в первую очень и вспоминается, когда кто-то ненароком произносит слово «секс». Он хочет, но не привык заявлять об этом во всеуслышание, предпочитая действия словам.
Сложно различить ту грань, где начинается очередной поцелуй и заканчивается следующий. Они сопутствуют любому действию, когда двое оказываются в одной постели, от них никуда не деться. Они занимают рот и помогают затихнуть и без того очевидному стону, слишком яркой реакции на манипуляцию рук.
Далеко не самая любимая священником часть подкрадывается ни то чтобы сильно незаметно. Адам не хочет сделать сыну больно, доставить неудобство, или, что ещё хуже, заставить сожалеть о задуманном. Он отпускает его член и ведёт рукой к ягодицам. Лучше сейчас потратить больше времени и получше растянуть, чем потом думать о том, что нужно было уделить больше внимания данному вопросу. Чего-нибудь, что могло бы заменить смазку, в комнате нет, а капель на члене определённо не хватит. Та самая проблема, о которой вовсе не задумываешься, когда ложишься с какой-нибудь очередной девушкой.
Пальцы святого отца двигаются как надо, но слишком медленно. Вынужденная плата за вынужденное желание.

Отредактировано Adam Morgue (2018-08-17 14:18:31)

+1

16

Нерешительность отца столь осязаема, что Рао кажется, если он присмотрится, то увидит в глазах напротив битву между двумя непримиримыми противниками - желанием и праведностью. Такая борьба с самим собой более чем понятна, и Рао понимает, но больше чем прожить ближайшие сутки, он хочет переубедить отца в его справедливых сомнениях. Хочет доказать ему, что это единственный способ хоть примерно показать ему любовь его внебрачного сына. Какой извращённый способ, но Рао другого не знает. Всё иное кажется ничтожным в сравнении с такой самоотдачей телом и духом. Пожалуй, он готов принять на себя грех за такую связь, но изменить своё решение он точно не в силах.
Даже слова падре про мать не сбавляют уверенности Рао.
- Я и не надеялся с ней увидиться. - хрипло шепчет он в ответ, тут же заглушая слова поцелуями.
Их последняя встреча с Марией была тогда, в пятидесятых, в полузаброшенном подвале, который они называли домом. В тот день, ступив на корабль, Рао навсегда попрощался со своей матерью, понимая, что ни в этой жизни, ни после неё, им больше не суждено встретиться. Мария была настоящим ангелом, не смотря на то, что видела святость, практически, в каждом, но Рао всегда принадлежал к другому, рогатому племени, и это он унаследовал точно не от матери.
Влажные ласки сбивают дыхание, заставляют дышать тяжелее и судорожно мечтать о большем. Рао точно проклянёт отца, если тот сейчас остановится, но Адам не отступается, не смотря на весомые причины. Чувствуя на себе руку священника, Рао лишь крепче сжимает его пальцами, ускоряется, желая выбить из его головы последние вменяемые мысли. Но, кажется, падре и так уже почти отрёкся, и когда Рао чувствует его пальцы в себе, его стон порождён не только физическими ощущентями, но и ощущением достигнутой сладкой цели.
Слегка хмурясь, Рао закусывает губу, стараясь себя заткнуть, но даже его дыхание уже слишком шумное и красноречивое. Парень плавится под медленными ласками и практически жаждет боли, иначе, происходящее грозит ему преждевременным оргазмом. Но падре действует осторожно и вкрадчиво, лишая Рао не только боли, но и шанса на какую либо сдержанность. Он даже не замечает, когда его тихие стоны становатся правилом, а не исключением. Алкоголь притупляет стыд и возможную боль, чем полностью выключает какие либо тормоза. Рао изводится и машинально двигает бёдрами на встречу тягучим проникновениям, стараясь сделать их более яркими и глубокими.
Сладкие стоны, вскоре, перерождаются в жалостливые всхлипы. Рао жадно скользит руками по телу отца нахально притягивая его к себе всё ближе, слишком ощутимо надавлиная пальцами на светлую кожу.
- Пожалуйста, Доме...
И это звучит более проникновенно, чем мольба грешника о пощаде.
Бесшумно сплюнув в ладонь, Рао тянется ей к чужому члену и принимается размазывать по нему слюну. Это хоть как то поможет, а больше ему и не надо. Кажется, что сейчас он уже на всё согласен, лишь бы получить желаемое.
Приставив влажную головку к себе, Рао перебирается руками на поясницу священника, медленно скользит ниже, пока сильно не сжимает его ягодицы, слишком настойчиво толкая на себя. В тишине комнаты можно различить еле слышное, молящее "пожалуйста".

+1

17

Нетерпение неуправляемым потоком разливается по разгорячённому потоку, нетерпение бьётся в висках, оно практически осязаемо в этой небольшой, ставшей крайне душной комнатке. Нетерпение – это Рао, неугомонный волчок, что всё вертится на кровати, скользит руками по чужому телу и никак не хочет останавливаться. Святому отцу еле хватает сдержанности, чтобы не поддаться на эти весьма красноречивые попытки ускорить процесс. Но он заставляет медлить себя настолько, на сколько позволяют бьющие по уху стоны сына, его изворотливость и вполне однозначные движения. Адам знает, что для лучшего результата можно и немного подождать.
Молодое тело слишком притягательно, слишком радует глаз и слишком к себе влечёт. Стоило священнику переступить эту невидимую черту, позволить себе несколько большее, чем должен позволять себе отец, и вот он уже чувствует дикий голод. Парень не похож на его предыдущих любовников, Морг будто бы видит его насквозь, будто бы досконально знает каждый изгиб его тела, знает, в какой тональности будет звучать его новый стон. Плоть от плоти, связь незримая тянется невидимыми нитями, сплетая двух столь внешне непохожий между собой людей. В этой связи есть что-то особенное, Адам чувствует в молодом маге продолжения себя, чувствует нераскрытый потенциал и желание быть рядом. Его кровь льётся в его венах и это единение приобретает скорее священный, нежели пошлый смысл. Священник знает, что сам никогда бы не решился на подобную близость, что божья кара весит над ним Домокловым мечом, но Баджирао слишком умело решает эту естественную проблему. Он взваливает весь грех на свои крепкие плечи, а Морг лишь счастлив переложить на кого-то этот слишком неподъёмный для него груз. Это – его оправдание. Его возможность сложить с себя вину и больше не задумываться о его цене. Лишь это единственное, тонкое как конский волос обстоятельство и спасает от падения меча его не совсем чистую голову.
Сопротивление абсолютно бесполезно, когда Рао вновь достаёт своей бессменный туз из рукава и зовёт отца по лишь им двоим известному имени. Нагло ли сын пользуется этой столь нечаянной дарованной привилегией или же нажимает на уязвимое место отца совершенно неосознанно – значения не имеет. Но Адам, как самая глупая рыбёшка, ловится на этот крючок безоговорочно и тут же перестаёт двигать пальцами. Сделать большее просто невозможно, а Рао сам подставляется под отцовский член – дальше мучить юнца ожиданием просто не имеет смысла.
- Dio mio, - слетает с губ столь естественно, как каждый вечер перед сном слетает ежедневная молитва.
Баджирао всё ещё бессовестно узок, и это сводит с ума, заставляет остальные мысли уйти в далёкое плавание и больше не возвращаться. Мужчина толкается вперёд, до конца, пока не торопясь переходить к интенсивным движениям. Он всё ещё беспокоится, он всё ещё боится сделать больно. Он практически готов спросить у сына, как часто тот подставляет свою задницу желающим, с той самой интонацией, с которой родители впервые заводят с детьми разговор о сексе и просят пользоваться презервативами. Но это бы звучали до абсурдности глупо, учитывая новый этап их ещё совсем свежих отношений. Адам выпрямляет руки, дабы оказаться несколько выше, насколько это позволяют обхватывающие его конечности Рао. Он хочет посмотреть на своего сына в тот самый момент, когда человек наиболее искренен в своих желаниях, когда он правдив как ребёнок и не способен что-либо скрыть. Пока он ещё сам способен отличать веления сердца от желания похоти.
- Figlio mio.
Он подаётся назад столь же неспешно, сколько несколько мгновений назад двигался вперёд. Двигаться в принципе оказывается не столь просто, как бы хотелось, но терпение самого священника пока ещё только подходит к концу. Хоть и нещадно подгоняемый Рао, он неспешно набирает темп, прежде чем думать получается только одной частью тела, прежде чем ничто иное больше не имеет смысла. В какой-то момент Адам теряется в ощущениях, раз и навсегда прощаясь c остатками поверженного стыда.

Отредактировано Adam Morgue (2018-08-28 14:08:51)

+1

18

Короткометражная молитва отца, наверняка бы заставила вздрогнуть и захотеть его ещё больше, если бы Рао не был так занят медленной смертью от ощущений. Вопреки клише, он напряжён и слишком сосредоточен, кажется, даже забывает дышать, пока отец плавно входит. Он полностью сконцентрирован на том, что происходит внизу. Даже его взгляд мельком туда скользит, хоть и не улавливает ничего. Рао не удерживает короткий выдох, когда священник оказывается уже слишком глубоко, и податливо двигает бёдрами, принимая в себя до конца родного отца. Расслабление сейчас будет очень кстати, но Рао похож на сгусток нервов. Он чувствует всё и даже чуть больше, будто бы в крови не алкоголь, а запрещённые вещества. Он чувствует, как чужой член тянет его изнутри, и как лёгкая боль покалывает тело. Хорошо, что алкоголь позволяет её притупить. Он чувствует, как собственное возбуждение болезненной язвой охватывает тело и сознание, заставляя превратиться в саму похоть. По настоящему стать живым грехом.
Адам отстраняется и Рао поспешно хватается за его руки, как за спасение. Не соответствующие статусу священника, слишком крепкие руки с красиво опутывающими их, чуть выступающими, венами. Слишком нежная и гладкая, для мужчины, кожа. Рао напряжён и, внезапно, смущён. Он хочет уничтожить расстояние между ним и желанным телом отца, чтобы убить это ненавистное смущение, но вместо этого, лишь сжимает пальцами его руки и смотрит расфокусированным взглядом, кусая опухшие губы, будто не желая сболтнуть лишнего.
Слишком интимное обращение, всё же, вынуждает Рао лишиться и мешающего напряжения и раздражающего смущения. Короткий но слишком чувственный стон в ответ, и маг сдаётся окончательно. Он плавится под вкрадчивыми движениями, которые сполна позволяют прочувствовать всё в мельчайших деталях. Он не может лежать спокойно и сам, еле заметно, двигается в ответ, не перебивая, а лишь отвечая. Он - такой, какой есть и в этот слишком откровенный момент, будто бы принимает свою суть и убеждает отца последовать его примеру. Рао - олицетворение греха, как такового. Он честный в своём падении, порочный, притягательный. Он демон, который не прячет свои рога под кудрявым париком.
Приоткрытый рот с припухшими искусанными губами, вкусные стоны, дразнящее, извивающееся, как змея, тело. Рао ослабляет хватку. сильнее разводя ноги, давая падре больше свободы. Уперевшись руками в кровать, он сам приподнимается, давая отцу лучше прочувствовать жар его тела. Он почти целует, но так толком и не касается губ, едва проводит по ним языком, но чуть отстраняется, не давая поцелую свершиться. Он дразнит. Всё ещё изъясняясь на родном языке, влажным обрывистым шёпотом рассказывает отцу, как он восхищён его красотой, как сильно влюблён в этот момент, а после, срывается на хриплые стоны, которые вынуждают запрокинуть голову назад.
Тело требует немедленного повышения дозы, и Рао с ним полностью согласен. Прерывать отца ужасно не хочется, но собственные желания у Рао всегда были на первом месте. Он упирается руками в грудь священника, вынуждает отпрянуть и, прежде чем Адам успевает что либо предположить, Ортега умело переворачивает его на спину и оказывается сверху. Сперва влажные неторопливые поцелуи в шею, которые заканчиваются лишь на груди, и лишь после, продолжение. Рао встаёт на колени и, помогая рукой, плавно опускается на член священника. Почувствовав его вновь внутри себя, Рао бесстыдно, с наслаждением закусывает нижнюю губу и чуть запрокидывает голову. Он открыт, раскрепощён. Его бёдра двигаются тягуче медленно, но при этом плавно, пластично и невероятно вкусно. Расслабив и чуть запрокинув корпус назад, Рао нагло показывает своё крепкое тело и затейливые татуировки. Он глубоко дышит, что хорошо видно по его играющему животу. Он двигается так, будто хочет загипнотизировать. Но эта игра быстро надоедает магу и он ускоряется, придавая своим движениям больше жёсткости. Его руки беззастенчиво ласкают широкую грудь падре, порой, на неё опираясь. Бёдра ещё не теряют плавности, но уже с большей жадностью впускают в себя раз за разом. С губ невольно срывается "мой Доме", которое, не смотря на сладкие стоны, слишком отчётливо слышно.

+1

19

Лишь кривя душой можно пытаться кому-то доказать, что Рао не есть воплощение греха. Можно с особым упорством разыскивать тот самый момент, когда он таковым стал, однако это вряд ли будет иметь хоть малейший смысл. Любого ловца обязательно станет дожидаться неудача, ибо подобного момента в принципе на свете никогда и не существовало. Ведь таковым, заведомо павшим, он появился на свет Божий, таким он в раз первый и последний увидел лицо родной матери и именно таким заходится стонами под телом родного отца. Баджирао грешен по своей сути, по смыслу своего существования и по причинно-следственной связи своего появления. Ведь быть, существовать его попросту не должно, он не более, чем случайность, ошибка. Погрешность. Внебрачный и нежеланный, явственное доказательство одной нарушенной клятвы и одной поломанной жизни. Нельзя винить за вожделение недоступного того, кто является одним ярким свидетельством удовлетворённой похоти. Нельзя винить его за то, что в мгновение ока он всё-таки становится желанным настолько, что даже самые стойкие моральные рамки в одночасье ломаются, а их треск слышится в хорошо различимых в ночной тишине шлепках тела по телу.
Его руки хватаются за чужие руки, оставляя на них невидимые смоляные пятна. Чёрные и грязные, что незаметны глазу, но так хорошо ощутимы разгорячённой кожей. Так пачкает грех, чьи следы не смоются под напором самой жёсткой мочалки и самого горячего душа. Рао – змей-искуситель, что нашёл своего Адама и теперь оплетает того прочными путами душевной привязанности, что передаётся через каждое движение его вовсе не покрытого чешуёй тела. События библейского сказания получили новую интерпретацию, где Ева носит абсолютно другое имя, а познание дьявола разрывает совершенно иные оковы. Постоянным составляющим остаётся лишь один человек, что раз за разом ведётся на эту старую как весь белый свет уловку.
Он издевательски дразнит, когда поднимается выше и ближе, когда касается языком чужих губ, но так и не даёт себя поцеловать. Священник покорно принимает правила этой игры, когда тянется вслед за не случившимся поцелуем. В том, чтобы чувствовать лишь скользкое тепло чужого тела, но не иметь лишней возможности до него дотронуться, есть своя соблазнительность. Адам упивается терпким шёпотом из красивых слов, что сливаются гармонией с поспешно следующими за ними хриплыми стонами. Он двигается рвано, совершенно не пытаясь установиться какой-то статичный темп, то практически замирая, то практически выскальзывая, а затем наскоро входя на всю длину. Будто бы подбирая свой собственных подход, пытаясь отыскать в калейдоскопе ощущений то самое, к которому захочется возвращаться раз за разом.
Толкающие в грудь руки вызывают недоумение, непонимание. Только что намертво приклеивающий к себе Рао теперь вынуждается отстраниться, что напрочь не вяжется с общей конвой происходящего. Адам не чувствует потребности что-то поменять, он наслаждается моментом и только теперь в его голове проскальзывает мысль о том, что он мог сделать что-то не так. Однако все его сомнения исчезают в мгновении ока, когда она оказывается лежащим на спине. Матрас кровати священника слишком жёсток, голова мужчины неприятно ударяется о её поверхность, но тягучая ласка не даёт и шанса данному обстоятельству что-либо испортить. Довольно подставляя шею под влажные поцелуи сына, Морг проводит рукой по чужой спине. Но рука его очень быстро соскальзывает, когда маг наконец выпрямляется и опускается на отцовский член. Адам совершенно неподвижен, лишь с ухмылкой смотрит на поджарой тело, скользит взглядом по несколько скрытым от него полумраком татуировкам, что сейчас кажутся ему плохо разборчивыми силуэтам. Ему тоже хочется оставить на Баджирао свой след, но не тот, что сойдёт с кожи всего за несколько дней и останется в памяти лишь далёким воспоминанием. Но имеет ли данное желание хоть какой-нибудь смысл, когда весь Рао есть этот след, что был оставлен священником в этом огромном мире и останется жить даже после его смерти, если прежде не натворит недопустимых глупостей. Мужчина ловит себя на мысли о том, что смотрит на сына с одобрением, отмечая для себя красоту чужого тела. Он видит, как вздымается в тяжёлом дыхании крепкая грудь, как лунный гуляет по смуглой коже, будто бы в попытке отполировать её до блеска. Адам опускает руки на переднюю часть бедра обеих ног Ортеги, а затем стискивая зубы сжимает её пальцами. Собственное имя звенит в ушах, заглушая не менее отчётливые и столь дразнящие стоны. Баджирао движется достаточно быстро, чтобы начать молить Бога о том, чтобы не кончить слишком рано. Священник не пытается больше как-то повлиять на ситуацию, полностью вверяя общее удовольствие в умелые руки сына.

+1

20

На красивом лице священника, даже сейчас, столько сдержанности, что Рао даже немного печально от того, что отец так и не позволил себе себя отпустить в этом падении. Хотя, не удивительно, что человек привыкший всегда и во всём себя ограничивать, делает это и теперь. Но Рао это не устраивает.
Он замедляется, так и не доводя отца до точки не возврата, медленно склоняется, подмешивая во все свои движения плавность и гибкость. Когда он ложится сверху на крепкое тело, когда оказывается совсем рядом, заводит руки за голову священника, приобнимает, и никак не может на них опираться, тогда горячий влажный язык вновь скользит по чужим губам, мягко, но неумолимо уверенно раздвигая их и проникая внутрь.
Рао не произносит ни слова, но своими действиями очень ясно даёт понять, что сжатая челюсть и стиснутые зубы, ему не нравятся, как и любая сдержанность. Он целует мягко, вкрадчиво, глубоко, невообразимо пошло, но столь вкусно, что лишь один такой поцелуй достоин быть причиной оргазма. Забыв на некоторое время про бёдра, Баджирао начинает вновь двигаться, когда хоть немного насыщается поцелуем, когда чувствует, что отец, всё же, даёт слабину, и когда понимает, что сейчас самое время пойти к финишу.
Выпрямившись, Рао ускорил движения бёдрами, всё ещё плавно ими скользя и похотливо выгибая поясницу. Правила были таковы. что первым кончить нужно ему, и Рао был совсем не против. Конечно, алкоголь не даст это сделать быстро, и всё же, Рао был слишком уверен в успехе.
Откровенно красуясь, показывая себя, маг зажал в руке собственный член и стал уверенно скользить по нему рукой, стараясь по быстрее себя довести. Он даже не пытался что либо говорить, ведь все слова превращались бы во что-то невнятное. Со сдержанностью он тоже не дружит и потому, бессовестно запрокидывал голову, закрывал глаза, или же напротив, смотрел вниз, на себя, и пропускал особо горячие стоны, когда ощущения совсем срывали крышу. Рука на члене тоже дополняла происходящее, и когда пальцы, нарочно, цепляли особо чувствительные места, Рао бездумно сжимался сильнее, давая Адаму ещё чётче себя прочувствовать.
Это было пошло, это было красиво, будто бы Рао действительно больше красовался и создавал отцу красивую картинку, нежели пытался кончить, и этой показухи его телу было катастрофически мало. Оргазм маячил на горизонте, но всё никак не посылал магу желаемого удовлетворения и, упустив его в очередной раз, Рао откровенно заскулил от беспомощности. Возбуждение уже перекрывало всё на свете, вгоняло в то самое состояние, когда ты не имеешь больше никаких желаний, кроме как желания удовлетвориться, делаешь всё ради оргазма, и останавливаешься лишь тогда, когда кончаешь.
Рао слишком наглядно понимал, что его действий пугающе недостаточно, и он стал послушно ускоряться, ища то самое, что ему сейчас было необходимо. Он до последнего старался сохранять привлекательную плавность бёдер, но она слишком притупляла ощущения, и лишь жёсткие рывки смогли сменить его плаксивое поскуливание, на хриплые жадные стоны.
Рао уже не видел ничего перед собой, и не соображал вовсе. Вновь наклонившись, принимая грудь отца, как опору, он резко двигался на его члене, как сумасшедший, доводя себя грубыми проникновениями, ускоряясь даже тогда, когда казалось, что большее просто невозможно. Хрипы и сорванные стоны смешались в одно целое, создавая порочную мелодию, которая резко оборвалась, как только Рао подошёл к грани. Молчание, и лишь пошлые звуки дрочки. Пару слишком рваных вздохов, и Рао стыдливо заводит за спину испачканную в сперме руку. Он не перестаёт двигаться, желая, так же, довести отца. Он почти не выпускает его из себя, не давая иных вариантов, кроме как кончить глубоко внутрь.

+1

21

Словно огромный ласковый кот, Рао делает так, как ему хочется, что ему хочется и когда хочется. Он ластиться, льнёт к священнику, ложится сверху и тут же поясняет, для чего были нужны все эти уже сами по себе приятные манипуляции. Руки мужчины моментально оказываются на спине сына, гладят вкрадчиво, периодически спускаясь до поясницы или же поднимаясь до макушки. Баджирао целует тягуче и сладко, принуждает позабыть о чём-либо кроме его губ и молить лишь о бесконечности текущего момента. Прерываться не хочется даже за тем, чтобы сделать лишний глоток воздуха. Адам обнимает сына крепче, а когда тот пытается отстраниться тихо стонет и приподнимаясь подаётся за ним, дабы урвать ещё несколько секунд этой маленькой смерти. Заставить себя отпустить Ортегу оказывается не так просто, но предвкушение стремительно приближающейся развязки всё-таки сильнее.
В какой-то момент Адаму начинает казаться, что он способен кончить только от одного вида разгорячённого сына, с таким упоением сжимающего в руке собственный член, да заполняющих комнату звуков. Священник откидывает на покоящуюся над головой подушку руку, до боли сжимает в кулак пальцы. Он громко втягивает воздух, после того, как нечаянно прокусывает изнутри щёку, когда усиленно стискивает зубы. Дышит тяжело и слишком часто, всё также через приоткрытый рот, в зародыше давя всё пытающиеся вырваться наружу стоны. В моменты, когда Рао нещадно сжимается на его члене, священник подаётся грудью вперёд, выгибаясь, запрокидывая голову. Только теперь ему не удаётся сдержаться и к срывающемуся голосу Ортеги прибавляется один несдержанный вдох.
Крепко жмурится, сжимает до того свободной рукой потихоньку съезжающую с кровати простынь в кулак. Мужчина еле подмечает тот момент, когда сын вновь склоняется к нему, когда тёплая сперма пачкает его живот. Единственное, что всё-таки не проходит мимо священника, так это неожиданно оглушившее его молчание сына, что в практически образовавшейся тишине позволило отчётливо расслышать тяжёлый стон отца. Кончая, Адам неестественно замирает, а после резко опускается на кровать, часто дыша. Он несколько раз моргает, прежде чем пару раз влажно поцеловать Рао куда-то в щёку, ведь голова относительно спокойно улёгшегося на него Отреги теперь находилась в доступной для него близости.
Он шепчет что-то невнятное, но по одной интонации можно догадаться об общем настроении неразборчивых слов. Священник ерошит и без того взлохмаченные волосы сына, приобнимет того рукой, касается виском чужой головы. Ему требуется не столь много времени, дабы прийти в себя, если расценивать вообще приход в себя исключительно как физическое состояние. Он не торопится покинуть тело Рао, не торопится в принципе как-то изменить своё положение. Адам несколько раз жадно вдыхает запах сына, прежде чем заставляет себя перевалиться на бок и наконец отстраниться. Аккуратно убрав спавшие на лицо молодого мага волосы, Морг одаривает Баджирао собственническим поцелуем в лоб, после чего притягивает его к себе поближе и закрывает глаза.

Святой отец просыпается с первыми лучами солнца и чувствует, как раскалывается его голова. Пусть спать он и привык достаточно немного, однако сегодня с боем вырванных у времени часов оказывается слишком недостаточно. Воспоминания о минувшем приходят только тогда, когда Адам кое-как открывает глаза и ещё не совсем сфокусировавшимся взглядом замечает мирно спящего рядом Рао. Мужчина тут же опускает ладонь себе на лицо и медленно выдыхает, собираясь с мыслями. Нельзя сказать, что священник ошарашен вспомнившейся ему новостью, всё-таки своё согласие он дал, будучи в состоянии абсолютно трезвом, но всё же лишь теперь с его глаз спадает пелена предательской похоти.
Баджирао поджимается тесно, греет теплом своего тела и никак не хочет выпускать из цепких рук однозначно решившегося вырваться из их власти отца. Морг не знает, что ему теперь стоит делать и как себя вести, однако решает отложить неминуемый разговор на максимально возможный срок. Он действительно боится, что сын может проснуться в любую минуту, а потому поднимается с кровати аккуратно, стараясь не спугнуть его сон. Встав на ноги, Адам в первую очередь оглядывает тут же занявшего всё пространство и без того узкой кровати Рао. Священник поспешно сгонят с губ улыбку, придавая лицу выражение всемирной скорби. Чтобы не творилось сейчас в его душе, чтобы он действительно не думал о прошедшей ночи, выказывать своего довольства ему было категорически нельзя. Особенно во время утренней службы, что должна была начаться совсем скоро. Лишь только теперь Морг опустил взгляд на самого себя и недовольно цокнул, когда заметил засохшее на животе белое пятно. Прямого входа в ванную комнату в его комнате не имелось, всё-таки здание, в котором она располагалось, вообще не было изначально подготовлено к существованию ванных комнат. Адаму ничего не оставалось, как натянуть на грязное тело всё валяющиеся на полу штаны, вытянуть из шкафа чистую одежду и поспешить в душ, дабы успеть привести себя в порядок и желательно не попасться никому на глаза. Так или иначе, его ожидал новый день, требующий от него выполнения определённых обязанностей, сбежать от которых возможности у него никак не имелось. Да и к тому же, так священник мог выудить себе ещё несколько часов на раздумья и принятие решения, что следует делать дальше.

+2

22

Его стоны - лучшая награда. Такие сдержанные, почти не показывающиеся этому миру. И Рао понимает, что будет не в силах не попытаться добиться этих стонов ещё раз. И ещё. И ещё...
Адам кончает, и Рао чувствует, как его наполняет чужая сперма, и в этом есть что-то слишком интимное, то, что будет лишь между ними.
Силы скоропостижно покидают тело, но сейчас они уже совершенно не нужны. Рао спокоен и расслаблен, и лишь бешенный ритм, постепенно успокаивающегося сердца, даёт понять, что так было не всегда. Насыщение приходит не сразу. Рао ещё нежится в объятьях отца, наслаждаясь послевкусием их спонтанной близости. Будь маг чуть более трезв, он бы точно задумался о том что произошло и что теперь будет, но алкоголь не позволял мыслям испортить этот потрясающий момент.
Рао жадно вдыхает запах отцовского тела, слизывает капельки пота с шеи. Теперь у этого человека есть свой запаз, и он будто бы обретает лицо. Рао дышит им, стараясь запомнить сладковато-терпкие нотки тела, чтобы теперь точно знать, как пахнет его отец.
Оказавшись под боком, лишившись приятной наполненности внутри, Ортега благодарно принимает такой чувственный поцелуй в лоб, и жадно опутывает тело отца рукой и ногой. Ему нравится быть так близко, и он счастлим, что Адам не пытается его отпихнуть или отстраниться сам. Кажется, что он тоже рад их взаимной откровенности. С этими мыслями, Рао быстро засыпает.

Было дикое желание просыпаться, хоть каждый час, увеждаться, что Адам лежит рядом на кровати, обнимать его, целовать, и засыпать дальше, но, увы, Рао спал, как младенец и Морфей слишком долго не хотел его отпускать.
Сны были чистым повторением ночи, лишь образы были ещё сильнее размыты, а ощущения были лишь слабыми отголосками реальных. Но Рао был слишком впечатлён, и с жадностью продолжал смотреть порочную картинку, где он с отцом в главных ролях, поддавались греху.
Он бы смотрел на это вечно, но сон стал уступать, давая место головной боли. Ощущения, что по тебе танком проехались - обязательный атрибут похмелья, которого, после такого количества выпитого, Рао никак бы не смог избежать. Даже моргать было больно, но когда держишь глаза закрытыми, начинала кружиться голова, так что, оставалось простой лечь и умереть.
Ни одно десятилетие пьянства, так и не научили Ортегу сдерживаться и не нажираться, как пират, зато, владение магией подкинуло конченному алкоголику бонус, которым он не мог не воспользоваться.
Подглядивая одним глазом, Рао начертил перед собой в воздухе руну, которая светилась подозрительным зеленоватым светом. Вообще, она задумывалась как противоядие, но, как оказалось, и от похмелья она чудно помогала. Прибив руну ладонью к своему лицу, Рао повалялся так ещё пару минут, и стал нехотя подниматься. Теперь, не имея похмельного гнёта, мысли стали выстро выстраиваться, и первой из них была об Адаме. Жаркие сцены прошлой ночи всплывали в полусонном сознании, желая пристыдить Рао, но тот лишь довольно улыбался. Ему не было стыдно за свой поступок, он не винил алкоголь, не скидывал на него ответственность. Единственное, о чём были его переживания, это о реакции Доме. Он и вчера то не был особо уверен в том что делает, а сегодня, протрезвев от очарования сына, он мог бы и вовсе отречься и от него, и от их порочной связи. О, это был бы страшный удар для Рао, и как бы это не было ужасно, он был к нему готов. Конечно же, он, в тайне, молил бога, да и не его одного, о том, чтобы отец всё принял и не просто смирился, а именно понял его порыв, но реальность такова, что падший священник слишком уязвим, и ради прощения готов пойти на всё, лишь бы замолить свои грехи.
Тело приятно ломило и лёгкая боль напоминала, что Рао не так то уж и часто спит с мужчинами, хотя варианты были. Теперь его голову опутывает сладкая мысль, что быть верным отцу, очень даже не плохая идея. А какая трогательная... Падре точно должен оценить такую преданность сына!
Короткая оценка ситуации, показала, что Рао категорически отказывается существовать без душа, который надо принять НЕМЕДЛЕННО! Даже во время периодических запоев он не изменяет гигиене, а сейчас и вовсе обязан выглядеть, как первый парень на деревне. Благо, он не девочкой родился и ему не нужно тратить три часа на лёгкий дневной макияж.
Найдя на педантично-идеальных полках падре полотенце, Рао умышленно подпортил пару стопок одежды (а то чё они такие ровные) и, обмотавшись полотенцем, взял свои вещи и выдвинулся на поиски душа. Увы, но удача не была к нему благосклонна, и пару раз он вламывался в чужие комнаты, но в итоге, всё же нашёл заветный душ.
Почти холодная вода приятно омывала тело, заставляя смуглую кожу покрыться мурашками. За неимением губки или мочалки, Рао обтирал себя просто мылом и ладонями, что тоже было вполне действенно. Когда его руки дошли до низа, мысли поспешно стали окунать его фантазию в ночные события. Опять и опять и опять... О, он долго это будет помнить.
Пальцы мягко прошлись по разработанной дырке и мягко скользнули внутрь. Закусив губу и закрыв глаза, Рао не смог отказать себе в удовольствии поласкать себя, тем более, что обстановка очень располагала. Даже хорошо развитая фантазия не дотягивала до тех эмоций, что испепеляли Рао вчера. Он капризно заскулил, не имея возможности сейчас получить желание, но быстро переубедил себя, что так оно и лучше, и поспешил продолжить мыться.
Чистым и свежим жилось, определённо лучше. Не хватало чашечки крепкого кофе для полного счастья. Ну или почти полного...
Рао вальяжно шёл по бесконечным коридорам, пока не наткнулся на того, кого хотел видеть больше всего.
- Доме.
Он расплылся в улыбке и поспешно подошёл к отцу. Он вновь ластится, как котёнок, нежно гладит священника, куда более целомудренно, чем в прошлую их встречу.
- Доброе утро.
Рао всё ещё не изменяет итальянскому и думает, что с отцом будет говорить только на их родном языке.
Воровато оглянувшись и убедившись, что никого нет, Рао прильнул к Адаму и мягко поцеловал его одними губами, но не почувствовав протеста сразу, тут же стал смелеть.

+2

23

Сколько бы Адам не пытался отвлечься от назойливых воспоминаний, они раз за разом возникают перед глазами, заставляют потерять нить нынешнего происходящего и немного потеряться. Слишком ярко, слишком тревожно. Любое механическое действие, не требующее особых умственных усилий, вынуждает священника погружаться в это беспросветную пучину собственной слабости. Он тратит на душ времени гораздо больше, чем обычно, ибо мысли так и норовят отнести его в совершенно иную часть здания, а ещё лучше прокрутить время на несколько часов назад. Даже стоя перед привычной толпой монахов, проживающих при церкви, святой отец читает молитву исключительно механически, совершенно не вдумываясь в тот текст, что уже успел намертво пропечататься будто бы на коре головного мозга. Замечая наконец тот факт, что отвлёкся, Адам искренне дивится тому, что не произнёс вслух ничего лишнего. Да и в целом, войдя сегодня в главный неф, он ожидал наткнуться на косые взгляды и недолетающие до его ушей разговоры, однако поведение братьев ничем не отличалось от обычного. Сам же священник был искренне уверен, что вёл себя ночью Рао достаточно громко, дабы разбудить и смутить как минимум половину местных жителей, если не всех, за что уже успел себя немного покорить, ничего такого не случилось.
Всё пытаясь выкинуть из головы, или хотя бы временно отодвинуть на задний план, события минувшей ноты, Морг даже не пытался сопротивляться тому приятному чувству, что охватывало его раз за разом, когда перед глазами всплывала картина с выгибающемся и тяжело дышащим сыном. Он скорее ругал себя за то, что всё никак не может сосредоточиться на выполнении своих прямых обязанностей, а вовсе не за то, что так безумно согрешил. Его собственное тело ещё слишком живо помнит чужую ласку, практически чувствует прикосновения тёплых рук. Адам даже не пытается себе врать, он прекрасно осознаёт, что ему было чертовски хорошо и что за такое единение с сыном он отдал бы очень многое. Однако червяк-здравомыслия усердно вгрызается умело и беспощадно, а совесть так и вовсе бережно протирает нержавеющую гильотину, готовясь обезглавить своего хозяина. Священник знает, как всё это неправильно, понимает, что совершил страшную ошибку, но ничего не может поделать со своими простыми человеческими слабостями.
Когда служба наконец кончается, он выходит из залы первым, прочь от людей, навстречу возможности побыть с собой один на один. Он шагает слишком нервно и неестественно быстро, не глядя, куда идёт, сворачивая во всё новые и новые коридоры. Выйдя наконец во внутренний двор, он хлопает себя по карманам, в попытке отыскать пачку сигарет. Но было бы довольно странно, если бы он её обнаружил, ведь сегодня утром ему было явно не до того, чтобы перекладывать из одежды грязной в одежду новую заветную коробочку. Адам с нескрываемой злостью и обидой хлопает себя по лбу. Он злиться за то, что забыл, пожалуй, самую неотъемлемую часть своей жизни в других штанах, что провёл службу из рук вон плохо и что предался греху с родным сыном и словил от этого безнадёжный кайф. Морг чувствует себя гадко, возникает непреходящее желание вновь отправиться в душ, где тереть и без того чистую кожу то болезненных счёсов. Священник чувствует, как с каждой секундой всё дальше загоняет себя в недра лабиринта, а его клубок красных ниток валяется в его комнате в одной пачке с зажигалкой.
Каменный пол скрипит под каблуками всегда начищенных ботинок, когда мужчина разворачивается на месте. Сигареты его непременно жду и всё манят, а он не в силах им сопротивляться, потому позволяет вновь вышагивать непозволительно быстро. Практически пробегая коридор за коридором, Адам резко останавливается на месте, когда, выйдя из-за очередного угла, всё-таки встречается с Рао. Он ошалелыми глазами смотрит на сына, не зная, что следует делать дальше. Баджирао оказывается слишком близко гораздо раньше, нежели священник успевает выказать хоть какую-нибудь реакцию на происходящее. Парнишка слишком мягок и будто бы даже робок, но за поцелуем тянется с поспешностью и знанием дела. Первые несколько мгновений Адам лишь ошарашенно хлопает глазами, но совсем скоро он вновь чувствует растекающуюся по телу сладость от такой близости, вслед за чем к горлу подкатывает гнетущая злость. Злость на самого себя, за то, что не может сопротивляться, за то, что вновь позволяет себя использовать. За то, что ему это нравится.
Он наскоро отстраняется от наглеющего сына, после чего толкает того в грудь, заставляя прижаться спиной к стене. Оставляя одну руку на ключице Рао, а второй опираясь о каменную поверхность, Морг наклоняется к самому уху мага.
- Сегодня было первым и последним днём, когда ты позволил себе прийти в церковь в нетрезвом состоянии. Если я ещё раз увижу тебя в исповедальне с бутылкой виски, будешь пенять на себя.
Срывать агрессию на ком-нибудь другом гораздо легче, чем целый день корчится под её гнётом, без возможности столкнуть с плеч этот непосильный груз. Злость – естественная защита для человека, борющимся с самим собой, но так и не способным принять ту или иную сторону. По крайней мере сделать это у него не получается до тех самых пор, пока причина всех этих эмоциональных разрушений не оказывается так рядом, что не требуется даже протягивать руку.
Адам даже и не замечает, что свой выговор диктует на том же самом языке, на котором ему только что пожелали доброго утра. Это происходит слишком естественно и как бы само собой, будто иначе и не может быть.
Он не оглядывается по сторонам, в его голову даже не закрадывается мысль о том, что в коридоре может оказаться кто-нибудь посторонний. Единственное, о чём он сейчас может думать, так это молодое тело, чью мягкую кожу так и хочется попробовать на ощупь. Морг не может подметить тот момент, когда его губы первый раз оказываются где-то в районе скулы сына. Следующей целью становится небритая щека, а затем уже и искусанные губы. Священник вжимает провинившегося в стену, делая свой окончательный и столь опрометчивый выбор. Невинная пачка так и остаётся валяться в кармане наскоро натянутых ночью штанов.

+2


Вы здесь » Arcānum » Игровой архив » Bastard Angel [1 июня 2017]