РОЛЕВАЯ ИГРА ЗАКРЫТА
нужные персонажи
эпизод недели
активисты
— Простите... — за пропущенные проповеди, за пренебрежение к звёздам, за собственный заплаканный вид и за то что придаётся унынию в ночи вместо лицезрения десятого сна. За всё. Рори говорит со священником, но обращается, почему-то, к своим коленям. Запоздалый стыд за короткие пижамные шорты и майку красит щёки в зарево.
Ей кажется, что она недостойна дышать с ним одним воздухом. Отец Адам наверняка перед Богом уж точно чище, чем она и оттого в его глазах нет и тени сумбура сомнений. Должно быть подумал, что ей необходима компания и успокоение, ибо негоже рыдать в храме господнем как на похоронах, но Рори совершенно отчётливо осознаёт, что ей нужно совсем не это.

Arcānum

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Arcānum » Настоящее » Истории обыкновенного безумия [7 июня 2017]


Истории обыкновенного безумия [7 июня 2017]

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

http://funkyimg.com/i/2KmfX.gif http://funkyimg.com/i/2KmfZ.gif http://funkyimg.com/i/2KmiQ.png

Дата и время: 7 июня 2017
Место: Особняк Элизабет и другие места
Участники: Elizabeth O'Riordan & Clarissa Valmont
Краткое описание: Элизабет обожает картины Джорджии О'Киф даже больше самой Джорджии, уже давно умершей. Элизабет покупает с аукциона картину "Дерево Лоуренса" и рассматривает ее часами, пытаясь проникнуть в глубину, определить смысл. Потом она встречает Клариссу и ей кажется, что она постигла все смыслы сразу.

Отредактировано Elizabeth O'Riordan (2018-09-09 01:45:28)

+3

2

Тёмно-рыжие локоны завораживают. У Элизабет облик точно с картины списанный [одна такая висит в её особняке и Кларисса порой не может оторвать от неё глаз]. Элизабет  к р а с н а я  от кончиков волос до лакированных алых туфель вдоль платья цвета кровавых всплесков и глубокое театральное дыхание в разговорах подозрительно напоминает Вальмонт те вздохи, что она слышит от неё уже в постели.
Рядом с обеими цвет сигнала тревоги зашкаливает.
Кларисса здесь почти поселилась к вящему удовольствия рыжеволосой бестии с вампирскими клыками и к общему крайне "наплевать на это, просто не мешайте мне" устраивающему её душу отношению её супруга. Её муж не то чтобы против визитов «близкой подруги». Ночёвок. Оккупированого халата в пол и неизменно оголённых стройных ног Кларисс, мелькающих под тканью, с вызовом скрещенных. У неё есть подозрение, что ему это нравится. Карманный приходящий суккуб как  эффектный аксессуар для дома. Ей известно как многие воспринимают ей подобных. Девушке нужен не он — Элизабет. Она зовёт её так, не иначе, находит определенное удовольствие в том, чтобы произносить полное имя многообещающим тоном, чувствуя каждый бархатом стелющийся на языке его слог. В Элизабет Клариссу завораживает абсолютно всё. Пальцами Клэри оставляет незримые отпечатки на каждой клеточке её тела и выцеловывает выпирающие бледные ключицы. Элизабет — шедевр от сих до сих с улыбкой вкрадчивой, в память впечатывающейся изгибом губ и выражением глаз, словно шепчущем о том, что обладательница их знает о тебе всё и даже немного больше. Кларисса не верит, что умеет влюбляться. Но она любит вожделеть, изучать, касаться и насыщаться восторженным мигом обладания, точно дитя, дорвавшееся до любимой игры. Дитя эгоистичное, а не не верящее своему счастью. Это может длиться часы. А может и годы. Никогда не знаешь, когда наскучит нечто, казавшееся незаменимым и уникальным. Клэри ли не знать, что приедаться имеет свойство абсолютно всё?.. Но это будет позже. Сейчас на её губах улыбка, а в голове из мыслей лишь отголосок затаённого желания: пусть это длится вечно. И он исчезает, когда у Кларисс вдруг чужое дыхание на губах и она оказывается слишком занята, чтобы размышлять о чём бы то ни было.
Бойтесь своих желаний. Хуже их несбыточности может быть только час, когда исполнение грёзы идёт не по плану.
Женские пальцы смыкаются на её шее и давят с силой — не со всей, но неготовая к такому повороту суккуб вместо вдоха издаёт хрип.
— От... пус... ти! — Кларисса до тошноты зла. Почти напугана. Стискивает пальцами собственными запястье рыжеволосой безумицы и последние силы тратит на то, чтобы запустить в сливочную кожу ногти, насколько хватит возможности. До крови. До разомкнувшихся на шее кажущихся стальными оков. И яростной молнией слетает прочь с простыней, сжимая кулаки.
— Сошла с ума! — не вопрос. Факт. Громогласный.  Вдох полной грудью через силу, какой-то надсадный —  последствие, не иначе. К дьяволу такую "вечность", если подразумевается зацикленность мига на том свете в могиле, укрывшись крышкой гроба и землёй. — Ты меня чуть не прикончила! — нежный голос в откровенное рычание. То, что для вампира забава, для кого-то более хрупкого — беда. Для шеи Кларисс, например. Сказать что это было обидно — равно молчанию.Она сочла бы обидой намёк на скудность своих постельных навыков, причём серьёзной. Обидно было бы услышать "пошла вон". Удушье это немного за границами обыденной причины надуться обиженным воробьём и ждать задабривания. У Клэри действовали те же правила что и в Элизиуме: творить всё что угодно при условии что это будет хоть как-то обговорено. Беда в том, что на тот миг она отчётливо потеряла способность дышать и была близка к потере сознания, если не хуже — этот факт пугал сильнее мысли о том, что вампирша, живущая на свете не первое десятилетие — надо же! — любит не только классический секс и эксперименты, но и развлечения в режиме хард для ценителей игры на грани фола.
— Если хочешь чтобы я ушла, просто попроси. — Кларисса, впрочем, уже и без того собирается. Спешно натягивает бельё, едва не угробив застёжку бюстгальтера, натягивает платье, беззвучно чертыхается поняв, что руками треклятую молнию не достать. Наверное некоторые платья шьют специально для девушек, у которых есть кому помочь их надеть или аккуратно снять. Элизабет по-прежнему потрясающая и похожая на оживший шедевр, но ни одно великолепие не стоит подобных проблем. Вальмонт не настроена разговаривать об этом — словно нарочно избирательно стирает из памяти то, что взрослые люди (и не совсем люди обычно беседуют о своих проблемах, решая их столь гениальным в своей простоте и логичности способом). Добираться до отеля придётся долго. Это раздражает. Но она слишком упряма чтобы просто спокойно сесть: телефон оказывается в руках, пока девушка надевает туфли. Клэри успевает вызвать такси раньше чем застёгивает, склонившись, последний ремешок на них.
Остаётся вдеть в уши серьги и справиться с молнией платья.  Кларисса с равнодушным видом вглядывается в вид за клетчатым стеклом в спальне, точно в зеркало. Тот факт что Элизабет может нарушить её планы любым из возможного миллиона методов (это её дом, в конце концов, и находится Кларисс здесь на её условиях) она подчёркнуто не замечает даже мысленно. Такси обещает прибыть через двадцать минут, что, в переводе с языка сервиса, может обозначать как полчаса, так и прибытие прямо сейчас, пока она пытается на ощупь найти прокол в мочке уха и вставить серьгу с неудобной застёжкой туда, где ей самое место.
Музыка всюду. Кажется, она подуспокаивается. Иначе почему это снова имеет какое-то значение и воспринимается сознанием не как фоновый шум? Кажется что все слова вплетаются в мелодию и льётся та из каждого угла. Иногда Клэри кажется, что песнь поёт сам дом. Знакомые шаги за спиной и аромат духов вызывают лёгкую улыбку даже сейчас: глупый рефлекс. Она клеймит это привычкой. Никогда не задумывается о чём-то глубже. Девушка выцепляет свежие воспоминания о боли и нехватке кислорода и тут же упрямо смыкает губы в ниточку. Последняя проблема всё ещё остаётся, щекочет плечи, грозясь вновь наземь упасть, не придерживай суккуб ткань так ловко, прижимая её к груди.
— Поможешь застегнуть?

Отредактировано Clarissa Valmont (2018-08-19 23:02:18)

+2

3

Элизабет нравится Кларисса. Она тянет это имя, смакует, с особым наслаждением проговаривая удвоенные буквы. Никогда не сокращает до пресловутой и современной "Клэри", воспринимая это едва ли не самым настоящим преступлением. Есть имена, которые не нуждаются в укорачивании. Элизабет называет Клариссу "милой" и "дорогой". Впервые за долгое время она встречает того, кому хочется выводить на бумаге аккуратным витиеватым почерком слова, изливать душу, делиться воспоминаниями. Такому желанию легко перерасти в действительность и вот уже она чернилами вырисовывает заветные "Моя дорогая Кларисса" в начале письма, запечатывает конверт сургучом и отправляет с водителем с пометкой "лично в руки". Все это приятная сердцу игра, которая так увлекает Элизабет. Ей нравится желать, нравится хотеть и томиться, как будто она не перескочила порог в четыре сотни лет и все еще способна чувствовать так, как чувствовала когда-то.

Элизабет не может объяснить себе что ее так привлекает в Клариссе. Она находит многих из своего окружения отвратительными снобами, неимоверно скучными типами. Элизабет терпеть не может скуку. Скука заставляет чувствовать себя старой. Даже не так. Не старой. Ветхой. Мир и ее жизнь (существование) в частности в такое время кажутся призрачным, таящими на глазах. Волосы истончаются и выпадают, кожа иссушается, а кости становятся прахом, который унесет ветер. В подобные темные дни она не решается даже в зеркала на себя смотреть, боясь увидеть наглядное подтверждение своей скорой погибели.
В первую их встречу Элизабет хочется раздеть Клариссу и пробраться под кожу. Неестественное, даже ненормальное желание сродни внезапному электрическому разряду, прокатившемуся по всему телу от макушки до пят.
Только посмотри на нее.
Кларисса не выглядит легкомысленной дурочкой, наивной до безобразия и скрежета зубов. В ее взгляде сталь и упрямство, но в тоже время бархатная мягкость. Последнее открывается далеко не для всех, разумеется. Тогда-то Элизабет и решает, что должна что-то сделать. И она делает. Многое делает только чтобы быть с ней рядом, чтобы она была с ней. Её мужу плевать. Физическая, да и чувственная сторона вопроса его волнует мало. Напротив, он не исключает, что так будет лучше для них обоих, но в большей степени для психического спокойствия Элизабет. Он одновременно и прав, и ошибается.

Внутри нее клокочет злость. Скребет когтями, готовится разодрать клетку из плоти и вырваться наружу.
Рвать, рвать, рвать.
Кларисса здесь, лежит, распластавшись на кровати, раскинув руки, наблюдая за всем сквозь полуприкрытую кайму пушистых ресниц. Ей идет быть естественной, не очерчивать скулы, не подводить веки и не красить губы. Без косметики Кларисса походит на совсем еще юную девицу. Обманчиво, конечно же. Её возраст Элизабет известен и вызывает уважение, но она ничего не может с собой поделать неизменно стирая с нее излишки чуждого и ненастоящего, как только они оказывается вместе в постели. В окружении белоснежного белья, с разметавшимися по поверхности рыжими волосами, чей замысловатый узор походит на переплетение линий на ладони, Кларисса выглядит совсем хрупкой. Безобидной. Слабой.

Очерчивая губами ареолы сосков, поглаживая пальцами внутреннюю поверхность бедра, Элизабет сама не замечает, как хаотичные мысли в ее голове приобретают иную окраску.
Пропитавшееся кровью покрывало, спутавшиеся липкие волосы. Что за чудовищная учесть. Элизабет не кричит, обреченно стонет, оплакивая несправедливость, прижимая к своей груди бездыханное, все еще теплое и красивое тело своей любовницы

Это все ты, ты виновата!

Под аккомпанемент Листа который завершает "Второй год" беспокойно и трепетно.
Гроб украшен цветами, а в центре него любимые глаза и губы, сомкнувшиеся навсегда. Все такая же красивая как и в жизни. Быть может даже лучше. Элизабет знает, что любит ее больше всех остальных, оплакивает ее, заламывает руки и рыдает днями напролет. И ненавидит, ненавидит всех.

Тонкая податливая шея, ощутимая жилка, трепещущая от каждого удара сердца. Она увлекается, погружается в собственные мысли и не замечает действительности. Не замечает, как вдавливает собственные пальцы глубже, рискуя скорее не задушить - переломить позвонки.
Еще немного и все закончится. Еще немного и Элизабет даже не будет жалеть о случившемся, принимая как данность. Этот предсмертный огонь в глазах ее всегда завораживает, призывая подаваться вперед, смотреть не отрываясь и впитывать, только сильнее распаляясь. Магия смерти возбуждает ее так, как не возбуждает ничто другое.
Искаженное в ужасе лицо совсем рядом, свистящий хрип и требовательно впившиеся в руку ногти.
Стой.
СТОЙ.

Элизабет лишь ослабляет хватку, с удивлением разглядывая проступившиеся на запястье красные капли. Не смертельно, даже не страшно. Пустяк и только, но достаточный для того, чтобы Кларисса сбежала, бросая совсем не обидное "сошла с ума".  В голосе затаяенная обида, непрекрытая злость и все это сводит на нет вспыхнувшее в самой Элизабет раздражение. Игра, такая же игра как и все остальное. Она накидывает на себя шелковый халат, небрежно повязывая пояс и вышагивая следом за сбежавней Клариссой. Внутри безбрежная сероватая пелена обволакивающего спокойствия.

— Прости, - хриплым шепотом отзывается Элизабет, подходя со спины и берясь за миниатюрный замок молнии, но не спеша тянуть его вверх. — Прости меня. Сама не знаю, что на меня нашло. Безумие и все из-за вчерашней новости.
Она уже не говорит, умоляет, придвигаясь теснее к разгоряченному недавними ласками телу. От Клариссы все еще пахнет жаром, отчего хочется запустить пальцы в ее пышные волосы и приблизить ее лицо к своему. 

— Разреши загладить вину перед тобой.
Одним махом Элизабет застегивает молнию, затягивая обнаженную кожу в плотную ткань. Обнимает за плечи, прижимаясь щекой к щеке, вдыхая терпкий запах духов и тела. — Сегодня вечеринка у известного в городе искусствоведа, большого любителя всяческого артхауса. Обещали, что будет интересно.
Слово "вечеринка" Элизабет произносит с нескрываемой насмешкой. Где она и где вечеринки? Но именно вечеринкой это мероприятие и называлось.
— Я сама не своя после сообщения о том, что всех вампиров заставят сдать кровь, а затем ждать и бояться, что маги коллегии их проклянут. - Голос надламывается, готовый вот-вот уступить место смиренной безысходности. — Как теперь жить?

+2

4

Пряное дыхание щекочет щёку. Кларисс молчаливо взирает прямо перед собой, но опускает уже не вынужденные придерживать платье руки, скрещивает их на груди. Они обе отлично понимают, что ни одна политическая новость мира Иных не означает, что нужно бросаться душить тех, кто к ней никоим образом непричастен. Но рыжеволосая отчего-то позволяет Элизабет и самой себе делать вид, что отговорка засчитана. Наверное это такая человеческая особенность: давать поблажки, закрывать глаза, придумывать оправдания просто потому что тебе не похуй, а некоторые вещи, к примеру особо ценные сердцу союзы, так просто не склеишь, разбив о стену фальшивого, скроенного обидой, равнодушия.
Даже Вальмонт умеет идти на уступки.
А бесконечные «прости» от Элизабет звучат вполне искренне.
Она не говорит «прощаю», не позволяет обронить спокойное «забыли». Еле уловимо, по-кошачьи, трётся щекой о щёку Элизабет и это вполне можно назвать исчерпывающей тему точкой. Телефонную трель с оповещением о прибывшем такси Кларисса встречает взглядом практически безмятежным. Она привыкла к контролю. Привыкла быть ведущей — не ведомой. И как бы ей не осточертел этот факт, Вальмонт была абсолютно уверенна что знает любой шаг, предпринятый каждым из её любовников и любовниц прежде, чем тот воссияет в его/её мозгу, притворяясь гениальной и непредсказуемой идеей. Элизабет — не глоток свежего воздуха, но сладкий лёгкий бриз. Рядом с ней дышится легко и предугадать алгоритм движений тела и мысли не столь легко. Клариссе приятно порой просто подчиняться. Ощущать скольжение тяжёлой расчёски по волосам, видеть перед зеркалом, как Элизабет обнимает её зеркального двойника сзади, соединяя медь волос в единое целое, следя за ним взглядом с неотрывностью довольного хищника. Клэри нужно то же, что и всем: быть кому-то нужной. А ещё она устала всё решать самой. Иногда приятно всего лишь с улыбкой ощущать себя звеном чуть послабее и позволять Элизабет со знанием дела прикладывать к ней ткани, касаться волос, быть предметом не особо затаённой гордости, сродни знакомой многим добывшим редкую диковинку коллекционерам. Она чувствует себя слабее и младше, нуждающейся в заботе — в этом чувстве Кларисса не признается даже себе, как и в том, насколько ей нравится находиться рядом и ничего не усложнять.
Кларисса не мыслит о том, что во всём этом есть нечто пугающее.
Рыжая понимает всё, но не желает прерывать игру.
Новый квест становится доступен тотчас. У неё вся жизнь — артхаус. Наверное это знак. Внимание с выходами в свет ей по нраву. Правда выставки — не особо. Но перемирие само себя не совершит без должнойпомпы.
— Не злить Арканум, очевидно. — привычная отсутствующая чуткость велит говорить это, но миг спустя девушка слегка смягчается. Отходчивость это и дар, и проклятие, особенно если она быстрая. Элизабет расстроена абсолютно всамделишно, даже если не это повод её сумасшествия. — Много кто против... Не уверенна что идея долго продержится, когда начнутся беспорядки. А с такой новостью это — серебристый смешок с припухлых от поцелуев губ, — Вопрос времени.
А музыка льётся, захлёстывает на плане заднем, неотделимая от атмосферы большого дома, пугающая, пронзительная трель в душа из стерео, проникая в каждый угол дома и сознания. Было в этом что—то сюрреалистичное само по себе, безо всяких выставок гения артхауса. Клэри уверенна: оставшись здесь вместо визита на так называемую вечеринку она получит яркие впечатления и без того. Мысль интересная... Но больно уж ей любопытно, как Элизабет намеревается заглаживать свою вину: она знает рыжеволосую достаточно долго чтобы утверждать — попытка задобрить имеет много тонов  уровней. Чуть ли не целый алгоритм.
— Хорошо. Надеюсь, будет не слишком скучно. К слову, Элизабет... — она словно вспомнила что-то. Поворачивается к Элизабет прямо так, в плену рук с абсолютно невинной улыбкой, чуть прикусывает нижнюю губу. Ей больше не страшно. И она даже почти не злится. Просто продолжает улыбаться, склоняется к губам вампирши и негромко шепчет самым миролюбивым тоном доходчивеее любого вопля донося важный факт: — Если это повторится ещё раз, я отвечу. — потому что теперь будет готова. Кларисса быстро прощает, но, за исключением своевременной оплаты своего номера в отеле, она ничего и никогда не забывает. Ответ не требуется: вместо прикладывания к губам пальца девушка накрывает её губы своими. Тянет укусить, сбрасывая остатки гнева, ощутить привкус крови во рту, но с неё хватит и раненого запястья. Клэри — энерговампир, но когда зла, почему-то жаждет именно привкуса железа и соли в глотке. Первобытное чувство, что, впрочем, позволяет себя обуздать. — Миру мир. — отстраняясь и тем же желающим добра голосом, с которым маньяки любят преследовать жертв в замкнутом пространстве. Телефон снова подал признаки жизни. Таксист теряет терпение. Мысль остаться и продолжить начатое приятна, однако любой выход в свет требует тщательной подготовки. Здесь были некоторые её вещи. Кларисса в голове перебирает весь перечень и не может остановиться на чём-либо со словами: «это — оно!». Подготовка требует времени: как бы не могло казаться что девушка совершает побег, на сей раз у нее был повод вполне настоящим. Из рук вампирши ускользает играючи — у них же мир, верно? Дивная идиллия двух душ, как бы не острили особо умные о теории рыжих красавиц и отсутствия у них оной. Безмозглые остряки: Кларисса сторонница теории того, что шутка от многократного повторения смешнее не становится. Скорее на первой сотне одинакового услышанного выражения подряд зевотой скулы сводит, а на третьей хочется вкрадчиво да обманчиво спокойно поинтересоваться: некто и впрямь считает эту чушь остроумной?
— Я не могу пойти в этом. Придётся вернуться в отель и переодеться во что-то более подходящее. — лукавит. Платье более чем годится для любой вечеринки. Просто страсть Клариссы к смене одежды выливается в количество тряпок в шкафу, которое впору мерить килограммами. — Кажется, мне придётся тебя покинуть. Во сколько мы должны быть там?

+1

5

У нас есть целая вечность... у нас нет времени.

Элизабет знает. Элизабет помнит. У них тысяча приятных мелочей на двоих. Элизабет не часто берется за свой старый фотоаппарат, подарок, родом из 60-х голов, но этот случай особенный. Клариссе идет всё - любой наряд, любое окружение. Она фотографирует ее на террасе, игра света и тени делает ее лицо одновременно мрачным и расслабленным. Полный задумчивости взгляд, направленный глубоко в себя - такой Кларисса предстает в картинной галерее, рассматривая полотна. Кларисса спит и ее веки едва подрагивают во сне - насыщенный рыжий цвет волос на подушке. Из этих фотоснимков можно было бы собрать неплохую выставку. «Легко устроить», - рассказывает Элизабет. Загадочный новичок, которому повезло и на которого обратили внимание. Женщина или мужчина? Не важно. У настоящего искусства отсутствуют рамки половой принадлежности. Потом Элизабет отказывается от этой затеи. Её вдруг начинает душить ревность от одной только мысли о том, что её Клариссу будут видеть такой, какой видит ее она. Хотеть ее, желать. Ревность произрастает из тьмы, тянется вверх, распускает свои листья, проступая на тонком эластичном стебле шипами.

В отражении зеркала лишь глаза. Мертвые и пустые.
«Так сделай ее своей. Навсегда. Навечно», - у ее создательницы, Эржебет-из-тьмы-в-отражении тихий, но отчетливый голос. Белые зрачки и бледный вид. Она как олицетворение смерти, которая придет за каждым. «Вырви из чужих рук» - бледные костлявые пальцы тянутся к горлу, намереваясь сдавить. Элизабет разбивает это зеркало кулаком. Порывисто, со злостью, так, что осколки уходят под кожу, разрезая плоть. Её муж выковыривает их пинцетом. Позже, она заказывает новое зеркало.

Сколько проходит времени? С месяц? А эта мысль не дает ей покоя. Является в ночных дремах. Будь Кларисса обычной женщиной было бы легко. Человеческие кости так тонки, а попытка людей защитить себя выглядит поистине наивной. Все происходит слишком быстро. Элизабет разочарована. Элизабет кажется, что ее обманули, когда Арканум подсунул ей обычную подделку за ее деньги. Этот представитель человеческой расы ничего не стоит. А она, по собственной глупости, выкупила его ненужную жизнь за деньги, которые он никогда бы не увидел. Горькая ирония в действии.

Царапина от ногтей заживает быстро, оставляя после себя лишь капли крови, которые она смахивает губами. То, что в начале вызвало удивление, внезапно оказывается приятным. Собственная слабость и уязвимость? Или что-то другое, что всегда сидело где-то внутри. То, что настойчиво заставляло причинять боль другим.
Кларисса не пытается вырваться, не показывает своей нервозности, но каждый мускул ее тела напряжен. Это чувствуется через кожу и Элизабет начинает казаться, что она совершила нечто чудовищное, что она сама самое настоящее чудовище не способное понимать и любить, но эта твердость, которую проявляет ее любовница, внезапно кажется Элизабет притягательной донельзя. Она всегда знала, что это есть, но никогда не испытывала на себе. Кларисса верит в беспорядки и это смешно, это на самом деле слишком смешно, до сорванного в истерике голоса, потому что она даже не представляет...
Даже не представляет, что вскоре начнется.

«Я отвечу», - саднящей болью отзывается где-то на уровне сердца, которое выстукивает удар за ударом, спокойный и размеренный. Элизабет смотрит на алеющие губы, которые Кларисса приближает к ее, проговаривая слово за словом.

Она наслаждается? Она хочет этого?

Поцелуй полон ожесточенного примирения. Элизабет окунается в него с головой, тянется на встречу, обводя кончиками пальцев припухшие губы.
Миру мир, но Кларисса принимается суетиться, а напрасная суета вызывает слишком много лишних телодвижений.
- Перестань, - насмешливо умоляет она с легкой улыбкой, плавно опускаясь на колени и обхватывая руками чужие колени. Истинный жест побежденного и посрамленного врага. Элизабет видела сотню театральных постановок, где мужчины взирали на женщин снизу вверх и вымаливали, вымаливали прощение. Так и она смотрела сейчас снизу вверх, широко улыбаясь и оголяя свои зубы, зная, что полы шелкового халата, багрового с темной сердцевиной маков, лежат ровным полукругом вокруг. - У меня есть любой наряд для тебя. Какой захочешь.
Элизабет лишь на несколько сантиметров выше и шире в бедрах, в остальном их комплекция разнится не сильно.

- Фернандо не сноб. Он слишком концептуален для подобных вещей. Не исключено, что он придумает что-нибудь интересное для своей вечеринки. В прошлый раз были полуголые модели полностью покрытые белой краской. Символ нового начала, как объяснял он. - Элизабет болтает без задней мысли, предполагая, что за это время Кларисса утолила свою жажду контролировать происходящее. Неспешно поднимаясь, она отходит к стене у которой и спрятана дверь в гардеробную. Отчетливо видная, но все же не отличимая от общего фона. Легкий толчок вперед и за ней открывается просторная светлая комната с огромным зеркалом у противоположной стены и несколькими сотнями платьев, костюмов и юбок. Элизабет давно потеряла им счет. Все оттенки красного, с рисунками и без. Обуви - не меньше. Коллекционирование ее страсть.
- Я только покажу тебе... - она скользит взглядом по ровным рядам вешалок, перебирая руками одну за другой, пока не вытаскивает одно из платьев, показывая его Клариссе. Закрытая грудь, застежка у шеи, этнический рисунок и бахрома. Приятного винного цвета. - Этот ливанец понимает кое-что в красном цвете.
Сказано с нескрываемым восхищением. Элизабет всеми силами пытается не смотреть в свое отражение.

«Влепи ей пощечину за такую наглость. За то, что посмела угрожать тебе», - кровожадно советует ее создательница и Элизабет послушно подходит к зеркалу, прижимаясь к нему спиной, будто в попытке закрыть от Клариссы неприятную картину.
- Примерь, прошу тебя.

Отредактировано Elizabeth O'Riordan (2018-09-10 15:41:59)

+1


Вы здесь » Arcānum » Настоящее » Истории обыкновенного безумия [7 июня 2017]


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC