РОЛЕВАЯ ИГРА ЗАКРЫТА
нужные персонажи
эпизод недели
активисты
— Простите... — за пропущенные проповеди, за пренебрежение к звёздам, за собственный заплаканный вид и за то что придаётся унынию в ночи вместо лицезрения десятого сна. За всё. Рори говорит со священником, но обращается, почему-то, к своим коленям. Запоздалый стыд за короткие пижамные шорты и майку красит щёки в зарево.
Ей кажется, что она недостойна дышать с ним одним воздухом. Отец Адам наверняка перед Богом уж точно чище, чем она и оттого в его глазах нет и тени сумбура сомнений. Должно быть подумал, что ей необходима компания и успокоение, ибо негоже рыдать в храме господнем как на похоронах, но Рори совершенно отчётливо осознаёт, что ей нужно совсем не это.

Arcānum

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Arcānum » Прошлое » all i want [16 апреля 1984 года]


all i want [16 апреля 1984 года]

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

Дата и время: вечер-ночь 16 апреля 84го года.
Место: дом Атласа.
Участники: Габриэль, Джед.
Краткое описание: пять веков это очень много.

Отредактировано Gabriel Atlas (2018-08-16 11:09:04)

+1

2

По дороге домой он, наконец, позволяет себя (немного) расслабиться и признать — на то, чтобы затянуть рану, хватит сил, но совершенно не хватит настроения. Руки от усталости сами собой тянулись свинцовыми плетями к земле. Последние два дня складывались в одно сплошное усталое “если бы”. Эту череду оправданий Габриэль старался вытеснить из головы как минимум блаженной пустотой, но мысли по кругу возвращались к бесконечному “всё было бы нормально, если”.

Пальто в коридоре падает мимо вешалки — Атлас морщится, косится на подлый крючок, оказавшийся на пару сантиметров дальше, чем он ожидал, и переводит взгляд на поджавшую губы Марту.
— Меня ни для кого нет, — цедит вместо приветствия. — Умер, уехал, впал в кому, придумай что-нибудь, если будут спрашивать.
— Ужинать вы тоже не будете, — не вопрос, утверждение с нотками осуждения. Габриэль не отвечает, трёт пальцами веки и проходит мимо, поднимаясь к себе.

Возможно, ещё пару дней назад надо было перестать давить на выносливость и нормально выспаться. Но перестать загонять себя и всю группу было словно выше его сил. Как итог — успешно завершённая операция, злые арбитры и безмолвно вымотанный Атлас. Впрочем, помотало и высушило их всех. А досталось только ему. Как награда за невнимательность. Он мог бы поступить иначе. Мог бы предусмотреть. Мог бы…

Какая, к чёрту, разница. Мог бы. Если бы. Не сделал — и точка. Уже ничего не исправишь.

В нём хватает запаса сил на то, чтобы простоять полчаса под душем, смывая остатки грязи и запёкшейся крови. Рана тянется от бедра по рёбрам вверх, рассекая кожу, перебирается к солнечному сплетению и врезается выше ровно в центре груди, добираясь до ключиц. Топорное, глупое заклинание, которое можно было бы предусмотреть. Потом ему говорят: “спасибо, что прикрыли, сэр”. Габриэль добавляет мысленно: “спасибо, что не забыл про щит, придурок”. Не будь щита — пришлось бы собирать внутренности по старой брусчатке, а потом вымывать грязь. Отвратительно.

Рана затянется в шрам. Шрам растворится в коже. Через пару месяцев он не будет об этом вспоминать. Просто очередной паршивый день в череде таких же очередных паршивых дней. На рёбрах кровит. Накинув на плечи полотенцу, Атлас возвращается в спальню, замирая на несколько мгновений: прохладный воздух из распахнутого окна сбивает с толку свежестью и запахом весны в воздухе. Порозовевшая вода скатывается к бёдрам и ниже, щекочет кожу у колена, оседает на ковре. С волос и подбородка капает.

— Мистер Атлас! — Марта даже не дошла до двери, а голос срывается почти на крик.
Под аккомпанемент стука в дверь он опускается на край кровати, стягивая полотенце с шеи и накрывая им бёдра.
— Габриэль, — Марта заглядывает в спальню, хмурится, но ничего не говорит. У неё бледный и взволнованный вид. — Джедедайя не в себе. Как вы вернулись — словно демон в него вселился. Может, можно что-то сделать? — Она вздыхает, а за её вздохом Габриэль, наконец, различает длинный, хриплый и протяжный вой, смешавшийся с лязгом железа о железо.
— Выпусти его, — он не поднимает на Марту взгляд, ведя пальцами вдоль кровящей раны. Уже не такая глубокая, как несколько часов назад. Залечить себя до конца он не дал — хотелось домой. Спать.
— Что вы! — возмущение в неё превосходит страх. — Он же дурной совсем!
— Марта, — возможно, она сказала бы что-нибудь ещё. Под тяжёлым взглядом женщина замолкает, прижимая обе ладони к губам. — Я сказал выпусти его.
Она молчит целую минуту. Атласу её не жаль.
— Я надеюсь, вы знаете, что делаете.

Усталость обхватывает множеством огромных мягких лап. Габриэль прикрывает глаза, так и оставшись сидеть на краю кровати, смотрит в сторону раскрытого окна и лениво думает, что свет в спальне стоит выключить, но для этого придётся поднять руку и что-нибудь сделать. Рана ноет и пульсирует горячим, отдаваясь этой болью до самого хребта. С первого этажа раздаётся приглушённый короткий женский возглас и лязганье распахнувшейся тяжёлой двери, а следом — частое, шумное дыхание на лестнице.

+1

3

Зверь лежит на матрасе, прикрыв глаза. Дремлет. В последние десятилетия Джед любит полнолуния за отсутствие тревожности. Он способен достигнуть полного согласия с внутренним зверем, уступить пальму первенства, и отпустить суетливое, вечно озабоченное чем-то человеческое сознание. Контроль отточен и испытан, он предпочитает подвал только из практических соображений — так правильнее, спокойнее, тише и чище для остальных жителей дома. Уверенный в своем равновесии, Джед все-таки настаивает — выходить можно тогда, когда разрешает Атлас, потому что, в случае возникновения триггера (нельзя исключать такую вероятность), только он и сможет обезвредить взбесившееся животное.
Такого давно не случалось. Ему, в отличие от юнцов, завороженных обретенной силой и мощью, ведомых инстинктами, больше не хочется рваться с цепей в жажде свободы. Он не удивляется, когда меняется тело и смещается центр тяжести, не теряется, когда резко обостряются слух и обоняние, не изменяет самообладанию. Ему в своей шкуре как никогда комфортно и хорошо. Обычно.
Он просыпается и приподнимает голову, слыша хлопок входной двери. Чует острый запах своего человека и воодушевляется, но тут же и резко осекается: пахнет приторной, вязкой кровью. Человек ранен, ему плохо и больно. Зверь бросается вперед, неожиданно захлебываясь неопределимыми эмоциями, и поднимается на задние лапы, почти по-человечески сжав кулаки, ломится в тяжелую дверь. Рычит и отчаянно воет, привлекая к себе внимание. Ведет когтями по железу, разве что не высекая искры.
(Если бы я был рядом, то этого бы не случилось, если бы я был рядом, если бы, — единственная человеческая мысль, которая бьется внутри).
Ему важно убедиться в том, что человек в порядке.
Габриэль. Ему важно знать, что Габриэль в порядке.
Усилием воли, он заставляет себя притихнуть, когда слышит шаги по направлению к лестнице, но дверь не открывается, и зверь мечется по помещению, от досады переворачивает бак с водой мощным ударом лапы, осматривается в поисках другого выхода, но его нет, поэтому снова кидается на дверь. Даже сумев по-человечески осмыслить необходимость успокоиться, Джед бы не смог сейчас это сделать.
Кажется, что он беснуется целую вечность. Проходят сотни лет до тех пор, пока шаги не раздаются вновь — быстрые, суетливые. Зверь медленно отступает, прислушиваясь к щелчкам, сигнализирующим о том, что замки открыты. Ему разрешено выйти. Дверь поддается, он выбирается медленно, согнувшись, недовольно скалится на замершую Марту («почему так долго, почему так медленно?»), минует ее и, опустившись на четыре лапы вновь, взлетает по лестнице. Ноздри нервно дергаются, он движется по следу, четкому и неприятно яркому.
Врывается в спальню и тормозит на пороге, с жадностью осматривая сидящего на постели человека. Смешение запахов неприятно дерет нос изнутри, но зверю становится не так нервно. Присутствие Атласа, его близость, всегда успокаивает на каком-то глубинном уровне.
Медленно подбираясь ближе, вынюхивая и находя рану, он притягивается и ведет по ней большим, широким языком, ощущая железистый привкус чужой крови.

Отредактировано Jedediah Oettinger (2018-08-27 21:05:42)

+1

4

Зверь едва пролезает в проём. Габриэль жестом руки закрывает за ним дверь, не отводя взгляда от волка. Тот напряжён, двигается так, словно сидит в засаде — припадая на все четыре лапы и словно стараясь казаться ниже. Когда-то Габриэль несколько раз подумал бы, прежде чем подпускать Джеда к себе в таком виде, пусть накануне они и спали в одной кровати. Теперь это всё не имеет никакого значения. Давно уже не имеет. От этого осознания когда-то стало легко и спокойно.

— Вот ещё слюней твоих мне не хватало, — ворчливо выдыхает, обнимая ладонями волчью морду. Жёсткая шерсть тёплая и чуть влажная. Габриэль зарывается в неё пальцами, почёсывает лобастую голову за ушами, мощную шею и еле заметный скат плеч, перебирается ладонями на хребет и сжимает пальцы, тянет зверя ближе. — Привет, чудовище.

В этом всём есть нечто особенное. Он не сможет описать словами. Наверное, никогда. Особенное чувство, которое он выделил именно этой здоровой зверюге — отдельное место между рёбер и в спектре эмоций. Что-то непреодолимо прекрасное и одновременно страшное до ужаса. Что-то, что он может доверить только своему зверю, в каком бы виде он ни был. Ведь быть уязвимым столь открыто и столь честно рядом с кем-то — это подставлять вывернутую наизнанку душу и признаваться в безоговорочном доверии. Когда всё это только началось, когда он впервые потянул зверя за ухо, заставляя лечь рядом в кровать, когда впервые заснул в опасной близости с существом, которое, в теории, имеет некоторые проблемы со сдержанностью — примерно тогда Атлас посчитал себя слегка… сумасшедшим. Но от того не менее счастливым.

Довериться кому-то впервые за сотню лет — удивительное чувство. Трепетное, нервное, пьянящее ленивым адреналином и затягивающее, словно оригинальный и сильный наркотик. Довериться кому-то и открыться.

— Марта никогда не привыкнет к тому, что в таком очаровательном мальчике скрывается такая большая и злая собака, — в голосе звучит усмешка. Атлас прижимается губами к кожаному влажному носу там, где начинается жёсткая короткая шерсть, шумно вздыхает и заставляет зверя прижаться лбом к груди. Обнимает здоровую голову, отвлекаясь от тянущего, пульсирующего чувства боли, нарастающего с каждой минутой. — Я не помню, говорил тебе?... Иногда хочется надеть на тебя ошейник, — признаётся, выдыхая свистящим шёпотом, еле слышно. Но волк услышит. Пальцы путаются в шерсти на волчьей шее. Еле слышен отголосок биения огромного звериного сердца.

Не далее как вчера, до начала операции, умник Кингсли грозился подарить абонемент в прекрасный зоомагазин для богачей. Шутку Атлас снисходительно пропустил мимо ушей, как и вычурную открытку с кучей аляпистых цветов и размашистым “с днём рождения, старик, жаль, что такую цифру нельзя написать на лбу”. Отношения с Кингсли всегда были… натянутыми. Впрочем, при этом они умудрялись оставаться на уровне приятельских ещё до… ещё до того, как Атласа позвали в Надзор.

Открытка валялась на прикроватной тумбочке ярким куском картона поверх тёмного лакированного дерева.

— Следующее полнолуние постараюсь провести с тобой.

+1

5

Джедедайя — сейчас это устрашающая клыкастая морда, поджарое тело, длинные когтистые лапы и плотная, жесткая шерсть — скулит по-собачьи, а в груди у него ноет вполне по-человечьи. Почти семифутовый монстр льнет ближе к Габриэлю, громко принюхивается к ране и снова прижимает к ней горячий, мокрый язык. Шумно сглатывает, нервно дергает хвостом. Он все еще не чует опасности, но не расслабляется, готовый в любой момент оказать сопротивление. Встать на защиту. Зверь знает четко: рядом с ним человеку не грозит никакая опасность.
Он послушно, хоть и очень неохотно, перестает зализывать рану, утыкается лбом в грудь и, умиротворенный лаской, прикрывает глаза. Слушает сердце и чувствует, как внутри неуклюже ворочается нежность. Чудовищной силы доверие становится слабиной, которой пользуется Джед, уверенно подавляя животную сущность и полностью перехватывая контроль. Мыслит вполне трезво. Ведет ухом, прислушиваясь, и лениво, с сиплым рычанием скалится. Так звучит веское волчье «никаких ошейников». Шутливое, впрочем. Разряжающее обстановку.
— Следующее полнолуние постараюсь провести с тобой.
Он медленно и согласно кивает — было бы здорово, мол. Одиночество, особенно в полнолуния, не слишком приятно отзывается в мощной грудине.
От неудобной позы затекают конечности, приходится отстраниться, встать на задние лапы (до потолка остается всего ничего), медленно повести плечами, и все не сводя внимательного взгляда. Вот так, свысока, Габриэль кажется совсем маленьким, бледным и неимоверно уставшим. В каком-то извращенном смысле его уязвимость чарует, притягивает, заводит.
(Будучи моложе и несдержаннее, Джед предпринимал попытки доказывать свое физическое превосходство, явственно демонстрировал желание обладать).
Больше не ведомый голыми инстинктами, он присматривается к ране и констатирует для себя — болезненная, но вряд ли серьезная, скорее обидная. Вероятно, не затянутая до конца спецами Арканума по сознательному решению пострадавшего. Иногда Джеду кажется, Габриэль настолько пресытился жизнью за прошедшие столетия, что теперь он выжимает максимум, дабы чувствовать хоть что-то. Боль — яркое, непривычное для него ощущение. Роль раненного, изможденного человека — тем более чуждая.
Невозможность узнать подробности раздражает. Больше нервирует только то, что Атлас не говорит об этом сам.
Джед кладет лапу на плечо и осторожно, практически не вкладывая в движение силы, давит, понукая лечь. Когда Габриэль слушается, обходит кровать и привычно забирается с другой стороны. Вес она выдерживает, но задние лапы все равно свисают. Неловко подбирается ближе, кое-как устраивает голову на подушке, пристально смотрит. Ему слышно, как Марта, шедшая мимо двери, немного тормозит, вероятно, пытливо прислушиваясь. Интересно, она думает, что Джед уже загрыз хозяина и теперь точит желтоватые клыки о бедренные кости? Эта мысль заставляет внутренне усмехнуться.

Отредактировано Jedediah Oettinger (2018-08-27 22:49:46)

+1


Вы здесь » Arcānum » Прошлое » all i want [16 апреля 1984 года]