РОЛЕВАЯ ИГРА ЗАКРЫТА
нужные персонажи
эпизод недели
активисты
— Простите... — за пропущенные проповеди, за пренебрежение к звёздам, за собственный заплаканный вид и за то что придаётся унынию в ночи вместо лицезрения десятого сна. За всё. Рори говорит со священником, но обращается, почему-то, к своим коленям. Запоздалый стыд за короткие пижамные шорты и майку красит щёки в зарево.
Ей кажется, что она недостойна дышать с ним одним воздухом. Отец Адам наверняка перед Богом уж точно чище, чем она и оттого в его глазах нет и тени сумбура сомнений. Должно быть подумал, что ей необходима компания и успокоение, ибо негоже рыдать в храме господнем как на похоронах, но Рори совершенно отчётливо осознаёт, что ей нужно совсем не это.

Arcānum

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Arcānum » Настоящее » Love and hate [26.06.17]


Love and hate [26.06.17]

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

http://s9.uploads.ru/t/skt6P.gif http://s7.uploads.ru/t/e6vis.gif http://s7.uploads.ru/t/Ug31W.gif

Дата и время: вечер от 26 июня
Место: церковь, позже машина Рао и неизвестный пункт назначения
Участники: Adam Morgue, Aurora Malone and Bajirao Ortega
Краткое описание:
всё так запуталось, что тяжело осознать
клубок уже огромный и некому размотать
в такое время многим хочется только  б е ж а т ь
а мне бы  к р ы л ь я, и просто уметь летать [ц.]

Решение уйти куда глаза глядят кажется самым верным и плевать что Адам думает на сей счёт. Оставаться здесь после всего кажется смерти и без того поломанного разума подобным. Удачно для Рао: у него много вопросов к незнакомке. Ещё удачнее что подвезти девчонку куда попросит Адам просит именно его.

Отредактировано Aurora Malone (2018-09-06 20:04:34)

+2

2

«Дайте мне точку опоры, и я переверну мир», - сказал Архимед и вошёл в историю как великий математик, физик и в целом очень хороший человек. «Дайте мне пачку сигарет, и я попытаюсь далеко от мира не уходить», - сказал отец Адам и вошёл в новый вечер с жуткой головой болью и полным отсутствием понимания того, что ему теперь следует делать. Лёгкие уже начинали тихонько молить не о пощади, а о быстрой смерти, вся комната насквозь провоняла табачным дымом. Возможно, гораздо проще было бы напиться и завалиться спать, но в пьяном состоянии мысли всегда крутятся вокруг предмета тревоги, а пьяный сон лишь заставит погрузится в них так, будто всё это происходит наяву. Священник откровенно боялся пить, ибо тогда он потеряет контроль над своей головой, тогда будет вынужден прокручивать в ней события последних дней и вновь столбенеть от ужаса перед содеянным. Куда проще глушить любые мысли сигаретами, освобождая голову от любых поползновений нежелательного.
О том, как самое желаемое столь быстро стало нежелательным думать тоже не хотелось. Слишком сложно что-то приятное переносить в разряд недопустимого, слишком сложно вспоминать что-то с высоты новых, неожиданно открывшихся обстоятельств. А виной всему нескончаемые поблажки и уловки, которые Адам использовал при оправдании собственных проступков. Он переворачивал слова Божьи в угоду одного себя и вот наконец сам стал жертвой собственноручно расставленной ловушки. Где-то на корках подсознания священник знал, что заслужил подобной кары, но напрочь отказывался её принять.
Единственный способ пережить всё случившееся с минимальными травмирующими последствиями – принять неизбежно случившееся и отпустить. Сделанного не вернуть, а значит нужно просто смириться и научиться жить дальше с осознанием собственной греховности. Но одно дело это понять, и совсем другое – исполнить. Не так-то просто простить себя за то, что связал себя порочной связью с родной дочерью, которую должен был всеми возможными и невозможными способами от подобных связей уберечь. Он должен был видеть её счастливую улыбку во время совместной прогулки в каком-нибудь соседнем парке, а не наблюдать за тем, как её рот раскрывается в протяжном стоне, а лицо покрывается пеленой похоти. И эти воспоминания, что ещё совсем недавно казались ему заслуженным достояниям, сегодня заставляют хвататься за голову, в попытки руками вытащить их на свет Божий и поскорее сжечь, дабы больше никогда не увидеть. Одно дело – идти на этот шаг осознанно, знать, что вступишь в связь самую греховную и уже иметь в запасе парочку для того оправданий. И совсем другое узнавать правду гораздо позже, когда изменить что-то невозможно и остаётся только утонуть в собственном отчаянии. Адам бы многое отдал за то, чтобы стать в своих глазах ветхозаветным Лотом, чьи действия легко оправдываются невменяемостью, а значит и отсутствует необходимость себя винить. Но священник находился в трезвом уме, а незнание пока не кажется ему столь весомым аргументом, дабы позволить себе за него ухватиться. «Незнание не освобождает от ответственности», - привык он говорить в своих многочисленных проповедях. Привык настолько, что сам начал искренне верить.
Вид несчастного священника полностью отражает его внутреннее состояние – взгляд бегающий, всегда чистая выглаженная рубашка помята и не застёгнута на верхние пару пуговиц, на штанах в паре мест серо-белые следы от упавшего на них пепла, что так хорошо заметны на чёрной ткани. Он сидит за столом, облокотившись на спинку кресла, и больше похож на не самую лучшую копию всегда уверенного себя. И самое главное – колоратка валяется на полу возле стола, как символ падения с вершины непорочности на бренную землю. В голове Морга впервые за долгие годы начинают ползать сомнения относительно его чистоты и подобности Богу. То самое главное, за что он держался столько времени, что помогло ему найти призвание и двигаться вперёд рушилось на глазах, и святой отец, как ни старался, никак не мог удержать на местах обломки разваливающейся святости.
Услышав звук открывшейся двери, Адам непроизвольно вздрагивает и давится растекающимся по лёгким дымом. Нещадно кашляя, он поворачивается в сторону входа и замирает на месте. Его нынешний гость – последний человек, которого он хотел бы видеть. И, конечно, он входит совершенно без стука потому, что имеет на то самые резкие причины, дарованные ему отцовской неосмотрительностью.
Он не может на неё смотреть, но смотрит неотрывно. Нет ничего странного в том, что теперь, когда его совесть, вооружившись слишком огромным для неё молотом, беспрерывно стучит по его сознанию, воспоминания самые неподходящие лезут в голову без очереди, стоит только Авроре появиться на пороге. Воспоминания неподобающие и неприемлемые, но столь жаркие и всё ещё заставляющие чувствовать вкус невинных губ. Адам гонит их, пытается гнать, но они всё возвращаются и возвращаются к нему, как катится вниз камень, с таким трудом закатанный на гору Сизифом. Он не прячет глаза, а встречается с ней взглядом, готовый с поникшей головой выслушать любые упрёки и обвинения. Священник совершенно уверен, что это лишь малая часть того неподъёмного наказания, что он так нечаянно заслужил.

+1

3

Впору ощущать гнилостный сладковатый запах разложения от церковных стен, но, даже если те закровоточат, Аврора проведёт вдоль алых подтёков кончиками пальцев и молча пройдёт дальше: ей уже всё равно. Всё равно что в желудке не еда — беглые перекусы через силу, потому что говорят: "Надо", "Поешь", "Ты же хорошая девочка, давай". У Рори есть теория, что хорошей девочку, не так давно трахавшуюся со священником в его кабинете и спальне не назовёшь, но она не станет излагать её вслух ни одной живой душе по понятным причинам. Аврора — не хорошая. И чувствует себя грязной: трёт кожу в душе до красноты, но чувство не уходит.
Кларисса уничтожила всё. Рыжеволосый ураган нагрянул в мирную церковную обитель в момент самый неподходящий и снёс всё на своём пути. Всю её грешную, странную, кружащуюся вокруг Адама-Солнца жизнь. Аврора никогда не ждала от неё ничего хорошего, а теперь вся беспрекословная подлость натуры старой знакомой, оказавшей сукой-матушкой, раскрылась перед её очами во всём огненном блеске.
Аврора не хочет ни-че-го. После слёз наступает затяжная апатия и погасший взгляд — магнит для любителей залезть в душу. Рори размыкает скованные невидимой печатью губы и бормочет что-то о подростковой хандре. Просто пусть отстанут, идут ко всем чертям, лишь бы оставили в покое. Она избегает падре и тот платит ей взаимностью. Так по-семейному.
Лишь дни спустя приходит осознание, что так нельзя. Слишком близко к Адаму: сколько раз ноги сами несли к его спальне, к его кабинету в ночи и останавливалась Рори несмело, ругая себя за то, что творит и убегала, отлично понимая, как слышны за дверью её пусть и лёгкие, но ночью различимые шаги. Она и не знает, чего хочет: поговорить? Закричать? Броситься на шею? Умолять?.. О чём? Она смотрит на него издалека и больше не видит идола. Аврора видит лишь своё разбитое сердце — небывалый для Мелоун эгоизм. Тихий-тихий голосок в голове говорит, что если она наконец узрела истину, всё не так уж и плохо, как могло было бы быть. Из божества Адам обращается в смертного без принципов и совести, не имеющего ничего святого и поклоняющегося бы, будь ЕГО воля, лишь собственной статуе.
Аврора бы ВСЁ отдала за то, чтобы он выбрал её. Воспользовался правом нести свою истину и снял бы запреты.
Отрезвляет то, что ни о чём подобном священник, кажется, не мыслит. А она понимает, что сходит с ума. Потому что она и впрямь этого ХОТЕЛА. В ошибках от незнания есть хоть что-то их оправдывающее. Но зная всё и упорно желать снова прижаться к нему всем телом и услышать над ухом преисполненный сдающейся слабости стон?.. Оправдания, принятого Богом этому нет. Внутренняя тоска иногда не даёт дышать, а иногда ей приходится вспомнить, что дыхание необходимо, когда лёгкие уже пусты и сигнализируют об этом головокружением. В один из таких дней Аврора отпрашивается пораньше с работы и видит причину своего душевного недуга в коридорах церкви. Успевает лишь встретиться взглядом, подрывается было рефлекторно на встречу, но Адам скрывается за ближайшей дверью. Аврора даже не пытается убедить себя в том, что он вовсе от неё не прячется.
Она не может перестать думать о коллекции таблеток в своей аптечке. На любой вкус и цвет, на десятки недугов синие, красные, белые, жёлтые, зелёные — при желании можно собрать из них всех радугу. И голова иногда так болит... Девушка тянется за таблеткой тайленола, для надёжности выпивает сразу две.
Это так просто. Проглотить пилюлю, запить водой. Рори вынимает остальные, высыпает их на цветастое одеяло и катает кончиками пальцев по мягкой поверхности. Головная боль не проходит и она выпивает ещё. От лекарственного привкуса во рту хочется спать, но ей захотелось собрать радугу прямо сейчас. Она высыпает остальные к своим ногам, сидя в позе лотоса — никакого дзена в помине нет, — не читая названий. Самоубийство это грех... Но страшнее ли связи с родным отцом? Страшнее прелюбодеяний, злости, уныния? Авроре, право, уже не до условностей. В голове вялым сопротивлением отдаётся мысль о том, что она снова делает что-то ужасно неправильное. Рори велит ей заткнуться. Она думает о том, что у неё нет ни одной фиолетовой таблетки, а ещё, когда, если она проснётся утром, её совсем никто не будет ждать. В кофейне просто призовут сменщицу. Адаму наплевать. Всем наплевать. На двадцатой безымянной цветной таблетке по щекам слёзы и с губ истеричные всхлипы заглушаются ладонью. Нестрашно. Она уже привыкла постоянно плакать. На сорок первой она перестаёт считать и глотает таблетки горстями, не разбирая цветов, лишь не забывая делать новый глоток из бутылки с водой. Желудок сводит — последнюю дозу проглотить не получается. Аврора закашлялась и они оказались на одеяле. Кажется, хватит. Голова уже не болит — просто кружится и странно хочется спать...
Так удачно что в одном из флаконов было снотворное её матери. Её настоящей, не биологической. Проблемы со сном у Ребекки помогут её дочери уснуть навечно.
Она не оставляет записки. Прежде чем уснуть, Аврора тянется к бутылке с водой. Страшно хочется пить, но тело немеет. Ей кажется что последним, что она видит, было лицо мамы...

И всё же, она просыпается на больничной койке с промытым желудком, поджимающей губы медсестрой рядом и уже через пару дней слышит, что можно собирать вещи: некто устроил так, что её "подростковая дурь" не станет достоянием гласности. Аврора должна быть счастлива, слыша это... Но она молча собирается и является в единственное место, которое с натяжкой можно назвать домом. Адам так и не появился... Через три дня она решает явиться сама, в последний раз. Аврора без стука проникат в святая святых: без заготовленной речи, не дав себе время передумать, а теперь стоит и обозревает сидящие за столом руины, некогда бывшие человеком — не выдерживает: кашляет от дыма. Ему плохо и от этого не легче. Никакого злорадства, удовлетворения — лишь грусть. Аврору охватывает желание просто подойти и обнять. Постараться успокоить. Сделать хоть что-то. Забавно: он пальцем не пошевелил, когда ей было плохо, а она готова броситься к нему лишь увидев погасший взгляд. Мелоун кусает губу почти до крови. Боль отрезвляет. С губ срывается ровное:
— Я ухожу. — выдерживать его взгляд сложно. Но почему-то сделав это две секунды подряд Рори уж не в силах прекратить смотреть. Её чемоданы уже у входа в церковь и обратного пути нет. Проснувшись в больнице она не стала другим человеком... Просто поняла, что никакая обида, боль, любовь не стоят её жизни. Если уж совсем честно, она не знала, куда пойдёт. На крайний случай можно явиться в кофейню и пробыть там пару дней. В подсобке как раз есть кресло.
— Просто хотела, чтобы Вы знали. Вещи я уже собрала. — Снова на "вы" — шаги проделаны бегом в обратном направлении на точку отсчёта, когда она смотрела на него восторженно, не ведая ни сладости поцелуев, ни жара прикосновений. Дивное время незнания и невинности мыслей. Амнезия стала бы спасением. Но всё что ни делается — к лучшему. Даже если от этого хочется умереть. Ты меня бросил. Рори недооценивает, насколько у неё говорящий взгляд. Ты был мне нужен как никогда, но ты меня просто бросил. — Так что теперь всё отлично. Я уйду и всё будет как раньше. — обезрорить церковь, если угодно. Самое правильное её решение. Девушка рада бы звучать сильно, уверенно, может даже насмешливо, но напоминает больше обиженного котёнка, который научился разговаривать.
— И вы сможете, — обводит рукой царящее безобразие, дыша дымным сплошным облаком через раз, — Перестать делать всё это.
Снова станет безгрешным пастором, простирающим руки над головами верных последователей. Взгляд падает на лежащую колоратку, белеющую на фоне пола. Аврора поднимает её быстрым движением и делает пару шагов навстречу к Адаму.
— Держите. — в тонких девичьих пальцах запятнанная невидимым грехом белизна колоратки смотрится вполне органично. Ни одна боль не в силах сделать её по-настоящему жестокой. Лишать Адама веры в собственное господство на Земле, коей Аврора сама так долго потакала это за гранью жестокосердия. Всё это время после узнанной ужасающей правды все силы она посвящала тому, чтобы попытаться хоть на немного, хоть на каплю его возненавидеть. Всё было тщётно. Но кое-что не прошло даром: Аврора прозрела. И ей не хотелось оставаться в этой ловушке для заблудших доверчивых душ, лелея мысль о том, что ошибка перестанет казаться столь греховной, если, скажем, повторить её, вопреки всем законам совести и бытия. Грехи созданы для того, чтобы ими наслаждаться... Но Аврора не желает становиться рабой собственных желаний. — Надевайте. И станьте тем, кем привыкли быть. — она больше не злится. Ни капли. Ей всё ещё больно, но это ничего. Это тоже стало привычным.
Благословляю.

+2

4

Избегая любого контакта с внешним миром, священник, сам того не до конца осознавая, на корню обрубал все возможные случайные встречи с Рори. Он практически перестал выходить из своей комнаты, все церковные обязанности переложив на самого опытного монаха, способного хотя бы временно перенять у Адама обязанности. Морг максимально сторонился людей, подпуская ближе лишь тех, кто жаждал встречи с ним достаточно рьяно. В его голове не возникло и мысли о том, что после всего случившегося ему стоило бы поговорить с Авророй, попытаться совместно успокоиться и прийти к какому-то решению. Напротив, он боялся этой встречи, будучи абсолютно уверенным, что пройдёт она примерно также, как его последняя встреча с Клариссой. Он был абсолютно уверен, что Рори его искренне ненавидит, и лишь единожды за всё это время предпринял попытку всё-таки с ней заговорить.
Почему он решился на данный шаг именно в тот самый вечер, когда Рори нуждалась в нём больше всего – неизвестно. Быть может, это всё не более, чем глупое совпадение. Возможно, здесь поработала какая-нибудь специальная магия отцовского сердца, а может на то у Господа был свой особенный замысел. Причина совершенно не имеет смысла, когда результатом служит чья-то возвращённая с того света жизнь.
Он сам не до конца понял, как именно в тот вечер оказался в её комнате. Просто ноги принесли его туда, а кулак настойчиво постучал в дверь. А потом ещё. И ещё. Он был согласен немедленно ретироваться с места, молчание её он не мог интерпретировать иначе, кроме как не желание с кем-либо говорить. Но что-то всё-таки вынудило его тогда открыть эту зловещую дверь, после чего в ужасе замереть на месте и начать судорожно соображаться, что сейчас следует делать. Таблетки, созданные для облегчения непростой человеческой жизни, сейчас были вполне способны эту самую жизнь бессовестно отобрать. В тот момент он не думал о том, что самоубийство всё-таки грех и самоубийца обязательно будет гореть в аду, а тело его даже не позволено будет захоронить на церковном кладбище. Единственное, о чём он мог тогда думать, так это о собственной беспомощности в столь непростой ситуации и необходимости что-то всё-таки сделать. Адам был готов задушить самого себя голыми руками за то, что никогда толком не изучал никаких исцеляющий техник. Всё, что он умел – это манипулировать людьми. Однако мертвецу безвреден даже самый умелый гипноз, а значит единственное, на что он сейчас способен, так это трясущимися руками набирать на телефоне номер медицинской службы и молиться Богу, что врачи подоспеют не менее чем вовремя.
Стрессовой ситуации было достаточно, чтобы позволить совсем уж обессилившему священнику на руках отнести к дверям церкви погибающее тело. Встречающиеся ему по дороге церковнослужители шарахались в сторону, но это сейчас абсолютно неважно, Адам всегда сумеет стереть из их голов нежелательные воспоминания. Опустив тело Рори на относительно чистые порожки, он склонился над её телом, в отчаянной попытке сделать хоть что-нибудь ещё. Он перебирал в голове всевозможные привычные заклинания, что не раз помогали ему вырваться из оков какого-нибудь перешагнувшего черту наркотического состояния. Священник шептал эти слова обрывками, мешая и без того неясную речь с молитвами, дабы если уж не его собственная, то хотя бы сила Господа ей всё-таки помогла.
Конечно, он сделал всё возможное, дабы столь опрометчивый поступок не аукнулся Рори какими-либо проблемами. В больнице никто не знал, откуда девочку доставили и что именно с ней произошло. И нет, он так и не решился хоть раз её проведать, побоявшись встретиться со всё тем же ожидаемым взглядом полным ненависти. Он стал ещё больше курить, и не смог остановиться даже тогда, когда девушка вновь вернулась в церковь. Ей некуда было больше идти, и где-то в глубине души Адам всё-таки надеялся, что она здесь и останется. Однако всё, как и всегда, получилось совершенно иначе.
Её слова как пуля, метко угодившая прямо промеж глаз. Пускай он и не хочет её видеть, пусть боится, но её уход для него сейчас сродни предательству. После истории с таблетками ему просто хочется, чтобы она всегда была где-то рядом, примерно в районе видимости, чтобы он всегда успел вовремя отворить зловеще молчаливую дверь. Но возразить дочери Адам попросту неспособен, как не способен и отвести взгляда он от её кричащих на него глаз. Просить остаться ему кажется бессмысленным, в её действиях слишком много решительности, дабы поддаться на его робкие уговоры. Он страшится ей перечить – не хочет подливать масло в и без того пылающий костёр. Вдруг после его слов она немедленно развернётся и кинется вон, а он больше никогда её и не увидит.
Не успев оправиться от первого потрясения, он слышит новое, что словно удар под дых, выбивает из лёгких неуверенный воздух. Её «Вы» звучит поистине страшно, будто не было меж ними тех нескольких счастливых дней, что не позволяли стенам небольшой комнатушке хотя бы недолго отдохнуть от радостного смеха. Она возводит между ними новую баррикаду и больше не собирается сдаваться, пусть даже с боем, а он не может винить её в этом решении. Единственное, чего ему сейчас хочется, так это покрепче сжать её в объятиях и умолять больше никогда не произносить это страшное слово в его адрес. Но вместо этого он лишь отчаянно следит за каждым её шагом, прекрасно осознавая, что как раньше уже никогда не будет.
Её слова для него сродни насмешкам. Будто бы он действительно способен щёлкнуть пальцами и стереть уже из своей памяти слишком дорогие сердцу воспоминания. Воспоминания, что он так усердно гонит от себя всеми доступными способами, но каждый раз оставляет едва приоткрытой форточку, дабы те всё-таки успели возвратиться на место.
Её слова для него сродни неприкрытой ненависти. Будто бы он истязает себя лишь напоказ, а она видит в нём лишь бессовестное чудовище. Адам знает, что гнев её вполне обоснован и справедлив, но совершенно отказывается верить, что его Рори способна бить исподтишка и сразу в самую болезненную точку.
- Рори, послушай, - будто бы смертельно раненный волк, он говорит из последних сил и даже не пытается потянуться за протягиваемой ему колораткой. Бессменный атрибут для него сейчас равен раскалённой цепи, что впивается в кожу, оставляя в напоминание страшные шрамы.  Он не помнит, когда последний раз надевал её и когда она успела оказаться лежащей на полу. А ещё он до смерти боится случайно коснуться её руки.
- Рори…
Слова оправдания вертятся на языке, но всё никак не соглашаются вырваться наружу. Попытки выловить то самое, что смогло бы исправить и без того ужасное положение не имею никакого смысла. Язык не слушается умелого оратора, позволяя лишь выговорить такое короткое и такое родное имя.
Аврора Мелоун. Судьба решилась расщедриться на всё никак непрекращающийся поток злых шуток. Монограмма её имени полностью совпадала бы с его, и от этого осознания хочется с горечью рассмеяться. Последней его мыслью, перед тем как дверь в комнату вновь открывается, становится мысль о том, что случись всё несколько иначе, он был бы абсолютно счастлив увидеть рядом с её именем свою собственную фамилию. Как символ принадлежности и той нерушимой связи, что так или иначе устанавливается между детьми их родителями.

+2

5

Последние дни в жизни Рао слишком отличаются от всего того, что было прежде. Будто режиссёр заболел, а на его место посадили больного ублюдка, страдающего депрессией. Это должно сниматься только в чёрно-белых тонах. Цвета лишние. Они отвдекают, а ещё сбивают с толку - заставляют поверить, что здесь будто бы есть на что смотреть.
Рао разрывается между отцом и работой, хотя, безусловно, лишь отец занимает его мысли 24/7. Как и прежде. Ну или почти так... Когда то, он думал о Доменико, боготворя его, как ангельское воплощение, потом ненавидел, потом старался забыть... Проведённое время вместе, заставляло дрожать от любви и волнующего трепета, а теперь... Теперь Рао молится, будто вновь поверил в бога. Молится часто и усердно, чтобы в следующий раз, когда он приедет, Доме был всё ещё жив.
Глупость суицида, порой, поражает даже сильных духом людей, что уж говорить о совершенно разбитом человеке... Или обиженной малолетке с её подростковым максимализмом? О, Рао так хотел доехать до больницы и закончить начатое его нежданной сестрой... Лишь понимание того, что в этом случае, его Доме будет безутешен, останавливало мага. Но он искренне сожалел, что та, которая уничтожила, сломала его родного отца, всё ещё ходит по земле, и неудачлива настолько, что даже не смогла нормально покончить с собой.
Ортега почти перестал спать и жил эти дни на кофе, сигаретах, энергетиках и лёгких наркотиках, которые повышали его работоспособность. Не смотря на умышленное подрывание собственного здоровья, Рао постоянно уговаривал отца нормально поесть, старался приводить его в порядок и начал отбирать сигареты, т.к. их надо бы хоть иногда вынимать изо рта. Забота об отце - лишь это сейчас имело хоть какую то ценность, и Рао с удовольствием бы от него не отходил вовсе, если бы бизнес не стал существенно хромать и оставлять это дело на самотёк было категорически нельзя. Рао и так серьёзно проебался, пока радостно развлекался с Доме в своём номере. Да и затянувшиеся бурные отношения с Лу, так же, нанесли работе серьёзный ущерб. Более существенные проблемы не давали Рао загнаться окончательно, хотя он всё чаще стал себе напоминать, как в довольно юном возрасте умудрился выгрызть себе авторитетное место среди чигагских мафиози, параллельно узнавая, что он чёртов маг, причём, всё это, без какой либо поддержки. А сейчас, некогда, не без основательно, уважаемый дон не может справиться с управлением простого клубешника. Позор, да и только.
Не смотря на весь происходящий пиздец, который смертоносной петлёй затягивается на шее Рао, итальянец не позволяет себе допускать и малейшую слабость. Он встаёт каждое утро, даже если прикрыл глаза всего на час, он выглядит не менее, чем идеально, и это заслуга его заботливой горничной, он разгребает завалы на работе, активно восстанавливает своё детище, а после, спешит в церковь, чтобы быть рядом с отцом, пока тот не уснёт. Даже оставаясь наедине с собой, Рао не разрешает себе признаться в том, что устал. Он и так слишком долго отдыхал, и теперь пора входить в прежний режим. Теперь пистолет всегда при нём и покоется на портупее, прикрытый курткой или пиджаком. Рао будето сам себя погружает в прежнее время, хоть и не стремится к нарушению закона. Хотя, он ведь всегда жил по законам. По законам мафии, по законам иных, по людским законам, общечеловеческим, если хотите. Он всегда знал правила игры, и лишь зная их, иногда позволял себе мухлевать. И сейчас, пусть он будет проклят, если скажет, что очухиваясь по утрам от дрёмы, в его сонном мозгу не было желания, чтобы всё по моновению волшебной палочки стало вдруг хорошо. Чтобы Доме перестал так много курить и походить на живой труп, чтобы в его, самые красивые на свете глаза, вновь вернулась жизнь и та хитрая искорка. Чтобы бизнес вновь стал самым любимым делом, а не вынужденной работой, от которой хочется вешаться. Чтобы отношения с Лу стали чем то более определённым. И чтобы суккубьи сучки никогда не появлялись в жизни падре. Но Рао был магом и, как никто, знал, что чудес не бывает. Бывает лишь последствия твоих трудов и только. И он поднимался и шёл вперёд, шаг за шагом, не переставая надеяться, что в одно прекрасное утро всё будет хорошо.

Кричаще красная феррари остановилась возле церкви. Рао переплёл пучок на голове, собирая растрепавшиеся от ветра волосы - единственный минус кабриолета, да и тот не существенный. Глянув на себя в зеркало заднего вида и убедившись, что для трёх часов сна он выглядит не плохо, Рао вышел из машины и пошёл к церкве. чёрные джинсы, белая рубашка, туфли и кожаная куртка. На правой руке извечные чёрные чётки с крестом, на пальцах добавилось пару крупных серебрянных колец. Куртка расстёгнута, так что пистолет не сильно заметен, хоть и периодически мелькает. Запах дорогих духов еле уловим и крепко переплетён с запахом тела и сухим запахом сигарет. Всё как всегда, за исключением лучезарной улыбки, которая долгое время была неизменным атрибутом мага.
На входе он крестится, не изменяя ритуалу, не стараясь ускорить свои движения, но в эту секунду, думая больше не о небесном отце, а о своём.
Рао перестал звонить. А смысл звонить на выключенный телефон? Он просто приезжает и надеется, что Доме откроет. Он не стучит, т.к. в тайне боится не услышать ответ. Но сейчас, когда он открывает дверь и смело шагает в кабинет, складывается липкое ощущение, что он застал находящихся внутри, за чем то не приличным. Хотя, скорее, это уже личные домыслы, пораждённые жгучей ревностью, которой Рао так и не дал должного высвобождения.
Эта ревность его уничтожала с той самой секунды, как он узнал, что падре делил постель ещё и с девушкой. Эта ревность его уничтожила, когда он узнал, что та девушка - его сестра. Отвратительное ощущение кражи и справедливо желание жестоко покарать вора. Рао всегда был собственником и не привык ничем делиться. Это касалось всего, предметов, мест, идей, музыки, животных и, в особенности, людей. Рао ненавидел, когда у него кого то уводили, хотя сам уводил ни раз. Он был страшно ревнив, не смотря на то что измена для него была обыденностью. Он никогда не задумывался, когда изменял, и когда изменяли с ним, но уличение в измене для него было страшным оскорблением. А тут... Если бы его любовь была чуть более эгоистична, а падре был лишь очередным любовником, пожалуй, они больше никогда бы не встретились. Но это был Доме - единственный родной человек на этой проклятой планете и Рао готов был держаться за него до последнего. Он проглатывал свою ревность, но оставался рядом, вытаскивая священника обратно в реальный мир, возвращая его к жизни. Жизнь Доме, его благополучие, действительно оказались для Рао ценнее и дороже собственной гордости, или даже скорее, гордыни. Он не чувствовал, что предаёт себя, когда закрывал глаза на измену отца, но это не значило, что он останется спокойным, увидев причину этой измены.
Единственный взгляд, которым Рао одарил Аврору - долгий, тягучий, оценивающий, полный пренебрежения и неприкрытой ненависти. Его красивое лицо даже чуть кривится при виде девушки, но как только он переводит взгляд на отца, она будто бы перкстаёт для него существовать вовсе.
Он решительно подходит к столу и, чуть склонившись, опирается о его край руками.
- Что здесь делает эта суккубская сучка, Доме?
Он принципиально говорит только на итальянском, но сейчас это не прочто особенность его беседы с отцом, а ещё и удобный способ исключить сестричку из беседы. Его душит ревность и это видно во взбешённом взгляде, хоть в общем, Рао пока сдержан.
- Я думал ей не хватит наглости показываться перед тобой, а ещё, хватит ума не появляться при мне. Но, очевидно, я ошибался, и весь её разум сосредоточен ниже пояса.
Он даже не поворачивается в её сторону, будто в кабинете лишь он и Адам. Он говорит не скрывая отвращения, будто она не слышит даже интонацию.
Так и подмывает напомнить отцу, что, будь его воля, об этой девице даже не вспомнят, а её труп никогда не найдут, но, увы, Рао, к сожалению, понимает, как сильно эта фраза расстроит отца, иначе, он бы сделал это даже не спрашивая.

+2

6

Собственное имя рвёт сердце медленно, грубо, но методично на крупные неровные куски. Аврора стоит близко, смотрит в глаза, но между ними внутри не дюймы — километры.
Для неё это тоже непросто. Взгляд у Адама такой, будто священник горит заживо. В её глазах пепелище от последствий последней обиды, едва не завершённой концом игры вовсе. Им вместе не тлеть, не гореть, не сгорать — всё больше не имеет смысла. Горькая правда оказалась не просто полынной горечью на языке — отравой. Она была права с самого начала: Кларисса никому не может помочь. Она умеет только рушить даже её, Аврору, когда-то создав. Девушка чувствует себя опустошенной и готовой упасть наземь с подкошенными ногами: внутри невидимый нож и она не делает лишних движений, дабы не сдвинуть его с места, не причинить еще больше боли. Лучше уж так: спокойно, с ноющей раной, избитым сердцем дать себе шанс на чистый лист.
Она просто убеждает себя, что и для Адама так лучше. Правда тот, кажется, вялого воодушевления дочери не разделял вовсе. Аврора понятия не имеет, что желает сказать, а когда открывает наконец рот, распахнувшаяся дверь потоком воздуха снаружи не дала сорваться с губ даже букве.
Незнакомец не кажется ужасно большим, но по ощущениям он заполнил собой все пространство: от стены до стены, придавив вялое трепыхание сопротивления. Мощная энергетика сносит собой всё что слабее и сильных в этой комнате сегодня не наблюдается. Ей не нравится, как он смотрит. Неприязненно — вот как. На секунду девушка ощущает что её просверлили взглядом, смахнули поднявшиеся пылинки быстрым небрежным ударом и скинули в кучу к другим ненужным раздражающим вещам, не имеющим пользы. И все слова застывают в глотке, смыкаются губы в страхе сделать чрезмерно шумный, привлекающий внимание вздох. Девушка чувствует себя вспуганной резким движением огромного человека маленькой птичкой, знающей что прекратить её существование будет очень легко. То ли котёнком, в свои малые годы привыкшем что появившийся злой хозяин может сорвать накопившуюся за день злобу на нём пинком и лучше уж спрятаться подальше за шкаф, чтобы не увидел. Шкаф в кабинете был, но лезть туда было бы сущей нелепицей... Аврора просто застывает и переводит взгляд с Адама на чужака, не понимая что происходит, но понимая что разговор закончен. Аврора не знает итальянского, но тут не нужно было быть знатоком иностранной речи, чтобы понять суть сказанного. Кратко всё сводится к заставившему невольно заинтересоваться носками собственных кроссовок «ничего хорошего».
Такая неприкрытая абсурдная ненависть от незнакомца, которого она не видела никогда в жизни, не перемолвилась и словом... Привычнее было вызывать у мира иные эмоции. С чего он так?.. За что?
От появившегося в голове подозрения затошнило.
Слишком много напряжения между этими двумя. Слишком много услышанного краем уха всплывает в памяти. Достаточно чтобы понять: если Авроре дороги осколки гордости и здравомыслия, нужно сделать что-то здесь и сейчас. Бороться она никогда не любила, не желала. Другое дело — сдаваться. Это лёгкий путь. И даже с ним заставить себя собрать вещи и сделать первые шаги к отсылке самой себя куда подальше было трудно. Побег тоже может быть борьбой, просто без боевых действий. Будь Аврора и впрямь слаба до неприличия, осталась бы здесь, наказывая себя присутствием Адама на горизонте каждый миг пребывания в превращённых в тюрьму разума четырёх стенах. Едва ли падре осознаёт что быть так близко и не иметь возможности прикоснуться к нему даже случайно — пытка.
Ей неуютно. И она хочет уйти под лучи солнца или в сумрак вечера — просто дышать. Рори знает что даже от свежего воздуха она захочет задохнуться. Но... Плевать. Пусть даже и умереть. Лишь бы не здесь.
— Ладно... — почти шёпот. На приковывающий взгляд пистолет Аврора смотрит с логичной опаской человека, осознающего что к нему могут примерить пару пуль из него. Воздух в напитанной дымом, безысходностью, злобой и ненавистью комнате и ножом не разрежешь - сломается сталь. Рори уж не каменная, не стальная, деревянная, крепкая. Её самоуверенность поломает даже недобрый тон и уж сейчас говорить о психическом состоянии не было даже смысла.
Колоратка из сдавшихся пальцев выпадает на столешницу абсолютно беззвучно. Сложно сказать, больше в ней страха или, всё-таки, такта оставить собеседников. Её голос в сравнении с резкими итальянскими речами тих и обманчиво бесцветен — грусть делает слова похожими на бессмысленную воду.
— Не буду мешать. — она смотрит на незнакомца со смесью обиды, недоумения и странной озарившей разум догадки, которую проверять не хочется. Этот его ревностный взгляд на собственничество и особые взаимоотношения не намекает шёпотом: в лицо кричит. Рори крика даже ментального откровенно побаивается — ей ближе мягкая улыбка и негромкий ласковый тон. Сама она не помнит чтобы повышала голос вообще когда-либо кроме тех случаев когда в кофейне без повышенного тона внимания попросту не обратить, но и то проделывалось исключительно с улыбкой.
Протянуть Адаму руку? Глупо. Поцеловать? Ещё глупее. Мечтающее вырваться на волю тихое «я тебя люблю» никогда не дойдёт до адресата. Аврора кивает на прощание, смотрит на мужчину с тоской в последний раз и этим ограничивается. Говорить «было приятно познакомиться» грубому чужаку тоже не тянет: в храме господнем не место столь беспардонной лжи. В присутствии незнакомца любое лишнее движение автоматически приравнивается в её голове к нарушению одному ему известного порядка. Рори слишком законопослушная чтобы так долго — уже свыше минуты! — вот так вот испытывать судьбу. Господи, никаких проблем, абсолютно, она оставляет ему всё. Пусть кричит. Пусть хоть весь кабинет раздерёт в клочья сильными пальцами, спалит злым взглядом, не оставив даже обгорелого: только кости, пепел и пыль. Это уже её не касается. Есть что-то устрашающее в мысли о том, чтобы оставить Адама наедине с этим потоком злости и силы, но интуиция шепчет, что эта стихия его не тронет. А если и тронет так, что это лишь понравится.  Продолжает мутить: чёртова несправедливость, треклятый мир, она не может, не хочет в этом разбираться, просто пусть дадут покинуть давящие стены, уйти из-под бомбардировки такой дикой для не умеющей ненавидеть Авроры злобы. Она всё равно не в силах ничего сделать, особенно ощущая новый приступ тошноты. Она уверенна что её не вырвет. В конце концов сегодня Аврора употребляла в пищу только воздух.
Какая же ты дура. Ещё удивляешься почему ему не нужна.
Рори не нужна даже сама себе. Легко догадаться. А если ты не нужна даже сама себе, то и другим — подавно. Простой жизненный закон бытия.
Кабинет стал будто больше в размерах. Девушка шагает достаточно быстро по направлению к выходу, а тот всё не приближается. Увидев деревянную поверхность напротив сдержать вздох облегчения трудно.
Аврора останавливается у двери лишь на секунду. Ощущение недосказанности в ней явственнее прохлады дверной ручки под пальцами с покрытыми бесцветным лаком ногтями, но это не повод отдавать себе приказ остановиться ради мнимо важных слов в минуту, когда её отчётливо не рады видеть. Она обещала себе что не будет плакать. И теперь делает глубочайший вдох, дабы задержать кислород в себе на несколько секунд — бесхитростный способ избавиться от появившегося в горле кома.
Нет. Можно обманывать себя, остаться, даже разразиться не имеющей ни смысла, ни цели тирадой, но с собой Аврора честна: у неё больше не осталось ни слов, ни сил. И уход она совершает без цели быть остановленной, не желая слушать мольбы, просьбы остаться. Глупо, впрочем: она же не идиотка. Адам не умеет умолять.
Переступая порог кабинета и закрывая за собой дверь она не чувствует спокойствия. И духа надежды в сердце. И грусти лёгкой, нежной, ностальгической — скорее жаждет сдохнуть от концентрированной кары господней за все грехи — теперь-то у него, царящего на небесах и развлекающегося с людскими судьбами точно есть все поводы её изничтожить. Но молний не слышно даже когда Аврора на середине пути переходит на бег. Там вдали у входа её малочисленный скарб ожидает своей участи: быть загружённым в машину и выгруженным в квартиру подруги. Злоупотреблять гостеприимством долго, конечно, не выйдет, но на ближайшие несколько дней вопрос с жильём будет чуть менее острым да ранящим в её голове.
Ей ещё предстоит вызвать такси и делать перед уж слишком чуткой Эмили вид, что она просто счастлива выбраться в «нормальную», как говаривает подруга, жизнь. Понять её можно: на любого будут смотреть озадаченно, признайся человек что живёт в церкви. По каким-то причинам церковь приравнивается в глазах слушателя к приюту или сумасшедшему дому, и если связь с первым Аврора ещё улавливала, совпадения с сумасшедшим домом стали очевидны для неё сравнительно недавно. Лучше поздно, чем никогда.

+2

7

Возможно, в какой-нибудь другой жизни, параллельной вселенной или альтернативной реальности они могли быть бы семьёй. Совместные поездки за город, тёплые рождественские ужины, весёлые празднования очередного дня рождения – троих родных по крови людей было бы вполне достаточно, чтобы почувствовать себя действительно счастливым и кому-то нужным. В столь жестоком и определённо непредсказуемом мире родственная поддержка есть то немногое, что поистине нужно беречь и на что в случае опасности можно было бы положиться. Наверное, сложись всё несколько иначе всей этой драмы, всей переполняющей комнаты безысходности положения можно было избежать. Однако стоит ли постоянно винить в своих бедах судьбу-злодейку, когда куда более логичнее было бы хоть раз задуматься о правильности своих собственных действий?
В последнее время Баджирао стал появляться в церкви совершенно неожиданно, незвано, без предварительного звонка или записки. Он просто брал и без спроса приходил, и всё же каждый раз оказывался очень кстати. Наверное, не будь Рао всё это время рядом, не поддерживая столь бережно и усердно, последние события имели бы для священника куда более травмирующие последствия. Робкие попытки вновь обвинить себя несчастной судьбе матушки Ортеги, в столь позднем знакомстве с сыном, в неподобающем поведении и слабости очень скоро были сведены на «нет» самим Баджирао. Тому усердию, пронизывающему все его слова и действия, с которым он доказывал отцу свою необходимость и уместность можно было позавидовать. Возможно, Адам согласился несколько опустить тот факт, что вступил с сыном в совсем неподобающие отношения, из-за отсутствия какой-либо иной альтернативы. Совсем не святой отец прекрасно знал о том, что в данный момент без чьей-либо поддержки просто не сможет вырваться из лап охватившего его состояния. Ему нужно было плечо, на которое было бы позволено опереться, и которое весь этот неподъёмный груз смогло бы выдержать. Наверное, за все годы своей довольно долгой жизни Морг никогда ни в ком так не нуждался, как сейчас нуждался в своём сыне. Ему даже не приходилось уговаривать себя, дабы принять эту поддержку и помощь. Между ним и Баджирао не имелось какой-либо тайны, сравнимой с той, что недавно была открыта. Молодой маг шёл по греховному пути осознанно, никакой трагической развязкой здесь и не пахло. Выбор осознанный и выбор, совершенный за тебя обстоятельствами, кардинально отличались друг от друга в голове священника.
Однако конкретно в данную минуту данного дня Ортега появился в церкви совсем некстати. В его появлении Адам не видел возможности избежать сложного разговора с Авророй, возможности спустить всё на тормозах и к этому больше никогда не возвращаться. Напротив, неприкрытая ненависть и обидные слова лишь глубоко ранили и без того отчаявшегося мага. Он не видел повода, по которому Рао получал бы право столь нехорошо выражаться в сторону Рори. Не такие отношения должны связывать сестру и брата, не таких отношений хотел бы опустившийся отец для своих детей.
Он даже не попытается скрыть той самой горечи, что отражается на его лице после слов Баджирао. Устало Адам переводит взгляд на ураганом ворвавшегося в комнату Ортегу, даже без надежды на то, что тот всё-таки сменит гнев на милость.
- Ты не должен так говорить. Она ни в чём не виновата.
Негромко и почти обессиленно. Священник отвечает на всё том же языке Апеннинского полуострова, боясь, что его ответ раскроет Рори суть слов старшего брата. Морг всё ещё лелеет надежду, что его дети смогут помириться, что смогут когда-нибудь начать общаться так, как подобает родственникам. Пусть лучше объединившись ненавидят его самого, только бы не друг друга.
Однако его попытка оказывается бессмысленной, из голоса Ортеги не выкинуть выдающих с головой интонаций, Аврора торопится уйти. Адам вновь переводит взгляд на дочь, успевая отметить для себя тот момент, когда из руки её на стол бесшумно падает его колоратка. И вместе с отрезком некогда абсолютно белой ткани вниз летят и все граничащие с утопическими надежды на счастливое воссоединение семейства.
Он не может её вот так отпустить. Он должен что-нибудь сказать, перебороть страх перед её неприязнью и попытаться всё исправить. Но появление Баджирао будто бы ставит точку в разрушающей скорби по не случившемуся будущему двоих из собравшихся, слишком надолго затянувшейся.
На кивок он отвечает всё таким же кивком, когда так хочется схватить девушку за руку и что есть мочи молить остаться, хотя бы ненадолго, хотя бы на ещё чуть-чуть. Но все слова застревают в горле, в тело наливается свинцом, без возможности даже пошевелиться. Для Адама поцелуй в лоб является куда более интимным и искренним, чем срывающая одежду, обнажающая самые потаённые части тела похоть. Это было бы его благословением. Но священник не считает себя достойным просить хотя бы о такой, кажущейся на вид, мелочи. Он вынужден провожать Аврору лишь взглядом и, взывая к Богу, искренне надеется, что он когда-нибудь её ещё увидит. Что она позволит ему это сделать.
Когда дверь за девушкой захлопывается, священник позволяет себе закрыть лицо руками. Ему требуется время, хотя бы совсем немного, дабы взять себя в руки, дабы что-нибудь сказать, дабы начать учиться жить после её ухода. Пожирающее его изнутри чувство вины начинает кусаться с новой силой, хватает за горло и душит куда усерднее.
- Я не хочу, чтобы ты её в чём-либо обвинял.
Непомерная усталость сквозит в каждом его слове. Он убирает от лица руки и тянется к пачке сигарет. Последняя недокуренная валяется в переполненной пепельнице. Но ему нужна ещё одна, новая, эта потребность постепенно становится для него определяющей, и мужчина не спешит как-то исправить это обстоятельство. Он в принципе не умеет что-либо исправлять.
- Я прошу тебя, - дешёвая зажигалка как всегда начинает сопротивляться в самый неудобный для того момент. – Нет, я тебя заклинаю.
С nной попытки жалкий огонёк всё-таки вырывается на волю. На то, чтобы поджечь сигарету Адам требуется гораздо больше времени, нежели обычно.
- Рао, пожалуйста. Ты не должен так к ней относится. Она не сделала ничего плохого. Это я, я во всё виноват, только я, понимаешь…
К концу недосказанной фразы священник чувствует, что его голос всё больше и больше напоминает сиплый шёпот. Эмоции подло выскальзывают из-за угла, заведомо предупреждённые о возможности устроить засаду всё не унимающейся совестью. Его переполняет злость на самого себя, за всё сразу, за все грехи и оплошности, что он когда-либо допускал. Ему так хочется размахнуться и изо всех сил ударить кулаком по крепкой столешнице, но на данное действие банально не хватает сил.
- Она всё-таки твоя сестра.
И Адаму кажется, будто более важных слов в жизни он и не произносил. Он готов подло взывать к родственным чувствам, что наверняка дожидаются своего звёздного часа где-нибудь глубоко в душе слишком неуёмного в своей ревности Ортеги. Отец должен хотя бы попытаться хотя бы что-то исправить.
- Помоги ей, отвези туда, куда скажет. Позаботься о ней, - его пальцы дрожат, когда он подносит ко рту сигарету. Недопустимая роскошь для священника, что должен осенять крестным знамением. – Хотя бы ради меня.
Отчаянная гнусность, но Морг просто не видит иного выхода. Он с мольбой смотрит сыну в глаза, обращаясь если уж ни к его совести, так к его любви к нему. Быть может хотя бы с отцовской указки он станет хоть немного терпеливее. Быть может хотя бы так они все смогут приблизиться к тому невозможному, что осталось где-то за границами существующей действительности.

+2


Вы здесь » Arcānum » Настоящее » Love and hate [26.06.17]