РОЛЕВАЯ ИГРА ЗАКРЫТА
нужные персонажи
эпизод недели
активисты
— Простите... — за пропущенные проповеди, за пренебрежение к звёздам, за собственный заплаканный вид и за то что придаётся унынию в ночи вместо лицезрения десятого сна. За всё. Рори говорит со священником, но обращается, почему-то, к своим коленям. Запоздалый стыд за короткие пижамные шорты и майку красит щёки в зарево.
Ей кажется, что она недостойна дышать с ним одним воздухом. Отец Адам наверняка перед Богом уж точно чище, чем она и оттого в его глазах нет и тени сумбура сомнений. Должно быть подумал, что ей необходима компания и успокоение, ибо негоже рыдать в храме господнем как на похоронах, но Рори совершенно отчётливо осознаёт, что ей нужно совсем не это.

Arcānum

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Arcānum » Игровой архив » nowhere to run [9 июня 2017]


nowhere to run [9 июня 2017]

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

https://i.imgur.com/LP9p52D.gif https://i.imgur.com/IhPPD14.gif
robert skoro — in line // bebe — siempre me quedara

Дата и время: 9.06.17, утро.
Место: сан-франциско, пасифик хайтс, дом на перекрестке бродвей и бьюкенен.
Участники: эдгар & эрин.
Краткое описание: смерть двоих арбитров — удар поддых (арканум, как порядочная рыба, гниет с головы); эдгар возводит стену вокруг того, что осталось от привычных будней — эрин с той же скоростью превращает ее в решето.

Отредактировано Edgar Dryden (2018-07-09 09:44:59)

+5

2

Мерзкая морось так и не заканчивается за то время, что он проводит в квартире Гвен. Эдгар накидывает влажную ветровку и застегивает молнию под горло: свитер веселого сиреневого цвета с принтом «autist» (вторая буква перечеркнута и исправлена на «r») едва ли соответствует моменту, хотя, по его глубочайшему внутреннему убеждению, прекрасно отражает действительность. Двое убитых арбитров — прецедент, равных которому не было около полувека, а на территории Сан-Франциско временной промежуток можно смело увеличить втрое. Натягивая капюшон пониже, он думает о том, что бессрочный отпуск с формулировкой «ну нахер» стоило взять еще до визита британской комиссии.

Пока они идут к машине, брошенной на парковке за несколько улиц поодаль, Эдгар дозванивается до Соледад: диктует адреса и просит скинуть оптимальный маршрут. Критической спешки, по большому счету, уже нет, но торчать в пробках или на светофорах ему не хочется — да и специалистам аналитического отдела не проблема на пару минут расчистить дороги. Зря, что ли, набрали в штат почти полсотни придурков.

Камеры раз за разом фиксируют превышение допустимой скорости: манера вождения у Эдгара такая, словно рядом сидит не ведьма с погремушками, а оракул. Подобными привычками, впрочем, рано или поздно обзаводится почти любое потенциально бессмертное существо; перспектива угодить в аварию волнует его не больше, чем обычного человека — вероятность удариться мизинцем о тумбочку.
Неприятно, конечно, но с кем не бывает.

За одиннадцать минут, что занимает дорога, он не произносит больше ни слова; только свернув в перекрытый парк Макларена, коротко просит Гвендолин сидеть тихо и быть паинькой. Та кивает, но без энтузиазма.
Арбитры пропускают Эдгара молча. Пятачок, где лежат тела, на людской манер обнесен лентой — зрелище комичное и пугающее одновременно. Он обходит намалеванное на асфальте «нам не нужен надзор» и, изогнув бровь, смотрит на одинаково истерзанные трупы мага и вампира: раны, за исключением разрезов на шеях, обескровленные и чистые, нанесенные явно после смерти.

Джошуа Ведо останавливается за его правым плечом и шумно вдыхает; крошечную часть его гнева он забирает раньше, чем успевает себя остановить. Негативных эмоций в главе Надзора столько, что хватило бы утолить Голод целиком, но Эдгар достаточно благоразумен, чтобы этого не делать — ни сейчас, ни в принципе.
— Не смотри на раны. У них на лицах была... эта дрянь, — Ведо показывает пластиковый пакет с аккуратно упакованной туда уродливой африканской маской, на которой человеческие черты переходят в раскрытый птичий клюв. Красная цена в любой сувенирной лавке — три бакса, и те придется отдать покупателю за моральный ущерб.
— Когда до них дотронулись наши, началось шоу. Кто-то нафаршировал трупы бетайласами. Успокоить их, не повредив тела, ни у кого не получилось бы.
Он присвистывает, недоверчиво глядя на Джошуа, и качает головой. Ответить уже не успевает: за спиной раздается ропот. Причину Эдгар замечает сразу: ее, крепко подхватив под обе руки, ведут к нему двое арбитров.
Вот же упрямая дура.

— Да, она со мной. Эрин, случилось что-то важное? — прежде чем она успевает подойти вплотную, он сам направляется навстречу и отводит Гвендолин в сторону. Та послушно перебирает ногами, но, словно ребенок на выставке, вытягивает шею и широко распахнутыми глазами пялится на убитых; отворачивается, только когда Эдгар до синяков сжимает пальцы чуть выше ее локтя.
— Сделай мне одолжение — исчезни, нахрен, немедленно и прекрати привлекать к себе внимание главы Надзора, — еле слышно шипит он. Стоя напротив Гвен, Эдгар отлично видит лицо Джошуа, по которому на мгновение пробегает волна брезгливой настороженности. В том, что он запомнит девчонку, можно не сомневаться; остается надеяться на то, что Ведо ей не заинтересуется.
Спустя двадцать минут он и сам возвращается к машине, почти удивленный, что Гвендолин находится внутри, а не у мексиканской границы. Долго подбирает слова, чтобы объяснить, какую несусветную глупость она совершила, но не находит ни одного цензурного выражения и оставляет воспитательную беседу на потом. Опционально, совсем на потом.

Обратная дорога, по ощущениям, занимает значительно больше времени; Эдгару кажется, что они стоят целую вечность на каждом перекрестке, а потом тащатся, подстраиваясь под всех этих уебков, которым кровь из носу нужно заполонить дороги в двенадцатом часу ночи. На самом деле проходит всего полчаса: миновав Тендерлойн, он съезжает с Франклин-стрит на Бродвей и вскоре тормозит перед двухэтажным домом из белого кирпича, в котором нет ничего примечательного, помимо удачного расположения.
Прежде, чем Гвендолин проходит через ворота, Эдгар прижимает ее ладонь к одному из прутьев и удерживает, несмотря на вскрик. Когда она все-таки отдергивает руку, на черненом металле остаются капли крови, которые неестественным образом впитываются в поверхность, а на ее коже — расходящийся надвое тонкий разрез. Недовольный взгляд он оставляет без внимания, лишь запоздало жалеет, что не обзавелся элементарной аптечкой.

— Замотаешь... чем-нибудь. Я вернусь утром, — говорит Эдгар, поднимаясь по каменным ступенькам к парадной двери. Гвен матерится, когда понимает, для чего он задирает рукав. На ее шее все еще красуется бледно-розовый след от пеньковой веревки.
— Я хочу быть уверен, что ты будешь здесь и ничего больше не натворишь, ясно? — она мелко кивает и собирается было войти внутрь, но невнятное согласие не слишком его удовлетворяет. Эдгар, подавшись вперед, хлопает дверью перед носом у Гвендолин и заставляет ее обернуться. Между их лицами остается от силы пара дюймов. Он очень надеется, что информация, которую нужно усвоить ведьме, успеет преодолеть это расстояние и дойти до содержимого ее черепной коробки без искажений.
— Если ты выйдешь на улицу, или попытаешься перелезть через ограду, или подкоп тут выроешь, или неважно каким образом покинешь территорию этого дома, она тебя задушит. На этот раз с концами, потому что меня рядом не будет. Ты все поняла? Повтори, — он терпеливо ждет, пока она повторяет: нехотя и через «бла-бла-бла», но все же повторяет. Потом сам произносит формулу приглашения и впускает Гвендолин в прихожую. Warōna вздрагивает и ложится на ее ключицы.
— И не разъеби мне там все! — уже на полпути к автомобилю кричит Эдгар.

Он приезжает под утро, сытый, но загруженный своими мыслями. Лос-анджелесский арканум, где Эдгар запрашивает помощь, обещает прислать шестерых, включая заместителя местного Надзора. Итого — двенадцать заслуживающих доверия арбитров во главе с Иэном, двое только окончивших курс подготовки новичков и столичная свита Габриэля, чтоб его черти выебали, Атласа.
И это на пороге войны, если выяснится, что за смерть боевой двойки отвечает не одиночка, а клан. В прошлый раз — Эдгар помнит это лучше, чем хотелось бы, — они вырезали стаю ликантропов целиком. Восемнадцать волков, повинных только в том, что один из них решил пойти против Коллегии и сумел-таки прикончить арбитра.
Dura lex, sed lex.
Но тогда их самих было значительно больше.

— Я искренне надеюсь, что мне не нужно скидывать твое бездыханное тело с Голден Гейт, — вместо приветствия громко говорит он. Судя по шороху где-то в гостиной, тело, которое Эдгар опасался увидеть мертвым еще на ступеньках, чувствует себя вполне бодро.

Отредактировано Edgar Dryden (2018-07-10 19:30:17)

+5

3

Вот что она помнит:
— туманную влагу — едва ощутимую взвесь из водяных капель, словно воздух был пропитан водой;
— боль в ладони;
— шероховатость веревки, которая обвилась вокруг шеи, точно спящая гадюка;
— слабый аромат роз;
— приглушенный робкий свет, зажегшийся, стоило ей войти, и затем сопровождавший ее блуждания по дому.

Воспоминания похожи на кадры в бесконечном мутном кинофильме.

Она вытерла кровь найденными на кухне бумажными полотенцами и выкинула их в мусорное ведро. Раньше она не допустила бы подобную небрежность — любой неофит знает, что от крови, ногтей, зубов и волос нужно избавляться крайне осторожно, нельзя оставлять их там, где их смогут найти зложелатели. Например, в мусорке.

Долго смотрелась в зеркало, пытаясь разглядеть в угрюмой незнакомке с растрепанными волосами, пятнами синяков под глазами и розовеющими бороздами на шее себя. Затем умылась, но душ не приняла, так и не решившись снять рубашку. Вернулась в гостиную, ведя пальцами по стене — для равновесия или, может быть, отмечая путь.

Светлая комната с высоким потолком была вдвое больше гостиной в квартире Аманды. В этой комнате не было мебели, а только камин, широченная плазма и большой белый ковер с длинным мягким ворсом, на котором, в окружении десятка подушек, оставалась стоять лакированная деревянная шкатулка. Ее шкатулка.
Какое-то время Эрин неподвижно сидела на этом великолепном ковре, обхватив руками колени, и следила за тем, как часы на каминной полке отсчитывали минуты до полуночи. Ее автобус до Лос-Анджелеса должен был отойти с остановки в 11:59 вечера.
В 11:35 она откинулась на спину и минут пять лежала, ощупывая шишку на затылке. Потом соорудила подобие гнезда из разбросанных по ковру подушек и, подложив одну из них себе под голову, устроилась на боку, прижав колени к животу. Всего на минуту прикрыла глаза в твердой уверенности, что не уснет…

Она просыпается где-то между ночью и утром, совершенно сбитая с толку. Жмурится, пытается разглядеть хоть что-нибудь сквозь заливающий глаза свет. На шее что-то колючее, что-то, что мешает. Наверное, одна из ее подвесок. Эрин тянет руку, чтобы ее поправить, но натыкается на грубую веревку, которая к тому же начинает извиваться.
«Ну конечно».
Высокий потолок со встроенными светильниками, каминная полка с часами и фотографией — дом Эдгара Драйдена. 4:29 утра по тихоокеанскому стандартному времени.
Эрин садится и трет глаза — в них словно насыпали песка. Та же странная комната без мебели, которую она про себя окрестила гостиной. Вокруг раскидано с десяток разных подушек, от их вида у Эрин сжимается сердце: она вспоминает дом родителей в Лондоне, старый коричневый диван, на котором так же лежали разноцветные подушки, и то, как она боролась на них с отцом. Нашла время.
Она заставляет себя встать и, спотыкаясь, бредет в коридор. Расцвело. В утреннем свете сливочно-белые стены выглядит особенно жизнерадостно. Эрин это расстраивает, даже раздражает. Она бы предпочла, чтобы дом ее врага походил на крепость кинозлодея или будуар шлюхи, но, если не принимать в расчет отсутствие мебели, на которой можно сидеть, он пугающе нормален.

Эдгар еще не вернулся. Эрин не хочет снова заходить в его спальню, но единственная ванная на этаже находится именно там. Впрочем, в доме есть и второй этаж, на который она не рискнула подняться вчера.
Широкая лестница приводит ее на идеально чистую и абсолютно пустую площадку. Несмотря на образцовые чистоту и порядок, этаж выглядит заброшенным, и все же Эрин обходит его весь, надеясь найти еще хотя бы одну ванную комнату. Не может ее не быть в таком большом доме.
В конце концов, ей приходится признать поражение и спуститься.
Она толкает тяжелую дверь и заходит в комнату. Два подъемных окна, между ними — простой письменный стол, низкая двуспальная кровать (подозрительно смахивающая на матрас) стоит у стены. Противоположная стена заставлена стеллажами с книгами — по виду чистая «Икеа». Эрин, подходит, чтобы посмотреть, что же читает Эдгар: «Библия», «Мартин Иден», книги Карнеги, «Пятьдесят оттенков серого». В одной из секций лежат пластинки.
«Вот уж не подумала бы, что он любитель музыки», — думает Эрин, идя к матовым раздвижным дверям ванной. На дверях отсутствуют любые намеки на замки — это смутило ее еще вчера, но Эрин все же решает принять душ. Она бросает одежду на пол, хотя у левой стены стоит длинная тумба с полотенцами. Безупречно чистый мрамор приятно холодит ступни, а прохладная вода смывает усталость и память о вчерашнем унижении, даже удавка перестает ощущаться так болезненно.
Закончив, Эрин сушит голову полотенцем, избегая смотреть в широкое зеркало, занимающее половину стены. Она знает, что зеркала можно использовать как двери, поэтому в присутствии зеркал ей всегда делается не по себе.
Натягивать обратно грязные джинсы не хочется, но Эдгар может заявиться в любой момент, а перспектива встретить его без штанов ей совсем не улыбается.
Выйдя из ванной, она на всякий случай обходит весь этаж. Просто, чтобы убедиться, что хозяина действительно нет дома. На кухне ее ждет сюрприз: два больших бумажных пакета с едой и записка, нацарапанная разборчивым угловатым почерком: «Ты спала. Не стал тебя будить. В пакете есть салат, сэндвичи, вафли и сироп — устрой себе вкусный завтрак. P. S. Прокладки во втором пакете».
Эрин понимает: Эдгар все же возвращался, но не может понять, почему он не стал ее будить (и угрожать мучительной смертью ей и ее близким). В любом случае, она ему почти благодарна.
Она выбирает сэндвичи — быстро, сытно и не нужно рыться в ящиках его кухни, ища вилки.
В последний раз Эрин ела в четверг утром, поэтому съедает оба сэндвича из пластикового контейнера, запивая их обычной водой. Часы над плитой показывают пять часов утра. Самое время заняться старой доброй черной магией.

Минут через сорок Эрин возвращается в гостиную, неся в руках заметно полегчавшую шкатулку. Остановившись перед камином, она опускается на колени, кладет шкатулку на них, открывает, достает короткий локон светлых волос и, протянув одну руку над топкой, повелительно произносит:
— Тан1.
Волосы, лежащие на ее раскрытой ладони, в одно мгновение охватывает огонь. Эрин ликует. Сознание, что она, несмотря на истощение от проведенного ритуала и общую усталость, еще способна творить магию, придает уверенность.
Выпрямившись, она замечает, что из разреза на левом предплечье стекает струйка крови и окрашивает один из бледных шрамов на венах в красный; и собирается на кухню за парой бумажных полотенец, когда слышит за спиной голос Эдгара.
Эрин осторожно ставит шкатулку на каминную доску и поворачивается.
— Ты свободен, — спокойно говорит она, дождавшись, когда Эдгар зайдет в комнату. — А я?


1. Валл. tân — огонь.

+5

4

Где-то в перерывах между диалогами — с Лос-Анджелесом, придурками из Лондона и собственными подчиненными, — Эдгар отправляет пару сообщений секретарше. Сперва формулирует задание как «купи всякий девчачий стафф +-на неделю + пожрать и закинь ко мне», потом
(соль присылает в ответ смайл с нервно дергающимся глазом, но пишет, что управится за три четверти часа)
с отеческой заботой добавляет «удачи. если услышишь что интересное, я хочу знать». Дозваниваться и узнавать, как все прошло, ему в голову уже не приходит: вместо этого Эдгар вынужденно общается с представителем Совета, хотя заведомо знает, что в этом нет большого смысла.

Столица, уперевшись рогами, отказывается сворачивать идею с филактериями. Он почти жалеет, что не подвержен приступам эмоционального бессилия: очень хочется выйти из равновесия и биться об стол головой до тех пор, пока дерево не разлетится щепками, но выражать таким образом гнев он попросту не умеет. Когда высшее начальство вполне однозначно дает понять, что смерти арбитров — проблема и ответственность исключительно руководства местного Арканума, Эдгар доходит до точки кипения и сворачивает беседу.
Иэн спрашивает, как он себя чувствует. Эдгар почти минуту размышляет и говорит:
— Выебанным козлом отпущения.

О том, что Гвендолин все же сняла заклятие, он догадывается, когда на пробу дотягивается до стоящей на ресепшн первого этажа магички. Осязаемый блок, все это время мешавший глушить Голод привычным способом, куда-то исчезает: Эдгар впитывает ее раздражение, продиктованное усталостью, и неясный страх. Чтобы восполнить потраченное накануне, ему требуется еще полчаса — Сан-Франциско оживленно гудит даже ночью, найти подходящий источник негативных эмоций не составляет проблемы.
Потом он, наконец-то, отправляется домой.

— А тебе нужно заняться рукой, — отвечает Эдгар, кивая на пакет, который привез с собой. Эрин (он напоминает себе, что стоит называть ее так даже в мыслях — просто на всякий случай) выглядит получше, чем накануне, но в целом представляет собой печальное зрелище.
— Вы поладили с Соль? А. Ясно, — прежде, чем она успевает ответить, он замечает оставшуюся на столе короткую записку и читает жизнеутверждающее послание о сэндвичах и прокладках. Не удержавшись, хмыкает себе под нос — предусмотрительность секретарши бьет все рекорды.

— Разберись с этим. Я скоро буду, — оставив ей аптечку, Эдгар выходит из кухни — самой обыкновенной, если не принимать в расчет отсутствие плиты и какой-либо иной техники, помимо чайника и встроенного холодильника. Уже в ванной проверяет карманы и кидает одежду, за исключением ветровки, в корзину. Минут десять стоит в душе, уперевшись лбом в стену и подставив спину под струи, пока вода смывает накопившуюся усталость.
Жаль, что она не может заодно взять и смыть столичных уебков куда-нибудь подальше: пусть бы составили приятную компанию тому придурковатому клоуну из канализации, которого вот-вот начнут крутить в кинотеатрах.

В чистой одежде Эдгар чувствует себя значительно лучше — настроение неуверенно ползет вверх, как столбик ртутного термометра, и зависает на отметке «жить можно». Когда он, промокая остатки воды с волос, возвращается обратно, Эрин успевает кое-как перемотать рану: уродливые рубцы, какие всегда остаются у неудачливых самоубийц, теперь скрыты бинтом, но он может разглядеть похожие следы и на другой руке. Не знает, но предполагает, что нечто подобное найдется и на ее плечах, и на бедрах: гимн селф-харму редко ограничивается двумя конечностями.

— Так мы и впрямь в расчете, как думаешь? — в его интонациях и взгляде вместо недоверия читается интерес: Эдгару в самом деле хочется знать, считает ли Эрин, что отомстила, или через день-два попытается снова.
— И что бы ты сделала на моем месте? Поверила на слово?

+3

5

«Какая трогательная забота», — зло думает Эрин и несколько секунд смотрит на стоящего у входа в комнату Эдгара с явной враждебностью. Однако ей хватает рассудительности сдержать насмешку и не бросать ему вызов в открытую; она даже заставляет себя кивнуть. И все же, наблюдая, как Эдгар уверенно проходит мимо нее в коридор и оттуда на кухню, Эрин не может отделаться от ощущения, что он с ней играет, намеренно выводит из себя, затягивая ответ, вынуждая плестись за ним, как послушная собачонка.
Она ненадолго возвращается мыслями к фотографии на полке над камином. Обыкновенный снимок дюймов восемь в высоту: двое мужчин обнимают темноволосую светлоглазую девчушку с косичкой на плече, а позади белеет крыльцо обычного английского особняка. Все трое ненаигранно улыбаются в камеру и кажутся счастливыми. Двоих она знает: Эдгар Драйден и его напарник, тот, что убил ее отца. Она дотрагивается пальцами до стекла, зная, что достаточно небольшого усилия, одного слова, и оно покроется сетью мелких трещин, за которыми станет невозможно рассмотреть ни улыбающихся арбитров, ни дом за их спинами, такой безопасный и ухоженный — прямо как дом ее родителей, до того как пришли они. С тех пор она нигде не чувствовала себя в безопасности и плохо помнила, на что вообще похоже это чувство. Обмотанная вокруг шеи варона предупреждающе ворочается и царапает шею, реагируя даже на такой не до конца сформированный недозволенный помысел — вот это чувство Эрин вполне привычно. Она оставляет фото в покое — оставила тогда, а теперь, повинуясь мстительному порыву, кладет фоторамку стеклом вниз и лишь потом следует за Эдгаром…
…который оставляет ее на кухне в компании аптечки, обещая скоро вернуться. Не расчетливая ли издевка мелькает в ту минуту его непроницаемом взгляде?
Эрин делает все, как он хочет. Заматывает предплечье бинтом и застывает на неудобном барном стуле с маленькой и оттого бесполезной спинкой в ожидании его возвращения. Часы, висящие позади, тикают, отмеряя последние крупицы ее терпения.

Вопрос — ответ? (как же бесит его манера отвечать вопросами!) — Эдгара выбивает ее из равновесия. Буквально. Она сползает со стула — не слишком грациозно — и смотрит на него во все глаза: удивление быстро сменяется недоверием, а потом страхом.
— Черт тебя дери, — грубо, но искренне отзывается Эрин. Ей искренне хочется, чтобы демоны утащили лживого ублюдка Эдгара в Ад прямо сейчас, как он того и заслуживает. — В расчете? Ты серьезно? Я сняла заклятие, выполнила свою часть сделки, как насчет тебя?
И вот опять. «Какая же она дура!»
Не подумала о том, что верный своим клятвам Эдгар, почти месяц выносивший ее пытки Эдгар, на самом деле верен только Аркануму.
Она ждет его ответ так сильно, что забывает дышать, но не выдерживает и сама же перебивает:
— Я тебе поверила. Все исправила. Можешь сделать то же? Исправить, что натворил? Вернуть мне мою семью? Мою жизнь? — почти кричит Эрин и продолжает, едва переведя дыхание. — Ты обещал, что поможешь мне найти убийц моих родителей! Ты что-нибудь узнал? Где ты был всю ночь? Что это были за трупы, к которым вызвали главу Надзора и тебя?

+3

6

В тишине, воцарившейся на считанные секунды, слышен только шорох одежды Эрин — та слезает со стула, тут же проигрывая пару дюймов в росте, — и стук капель о деревянный паркет. Эдгар встряхивает головой, и вода разлетается с его волос в разные стороны. На светлой футболке остаются влажные пятна; сквозняк от распахнутых окон приятно холодит кожу.

Может быть, стоит поменять тело. Выбрать рыжего худощавого паренька лет пятнадцати, чтобы она не смогла воспринимать его как угрозу. Или Рене — роскошную, безбожно скопированную со страниц глянцевого журнала то ли модель, то ли начинающую актрису. Или невысокую уставшую китаянку, перешагнувшую пенсионный рубеж еще в прошлом веке. Эдгар не знает наверняка, но предполагает, что нервного ожесточения во взгляде Эрин поубавится, если смотреть придется на кого-то другого.
Жаль только, в долгосрочной перспективе их это не спасет, а тратить силы на то, чтобы часами разгуливать по собственному дому в чужой шкуре, он не намерен. По крайней мере, не теперь.

Она ему так и не поверила или сразу же выбросила неприятную правду из памяти — Эдгар понимает это, когда она в запале кричит о том, что все исправила и выполнила свою часть сделки. На языке вертится ехидное «правда?», но он не спрашивает, как Эрин собирается доставать со дна убитую проститутку и возвращать ее на улицы Окленда: из того возраста, когда на обиду принято отвечать куда большей обидой, Эдгар вышел еще в начале девятнадцатого века. Плюс-минус.

— Давай-ка прикинем, — он складывает руки на груди и, терпеливо дождавшись, пока ведьма заткнется, начинает говорить. — Знаешь, что бы случилось, если бы тогда наверх пошел Иэн? Он может и выглядит как пидороватый придурок в очках от прада, который в жизни не держал в руках ничего тяжелее серебряной ложки, но, поверь, это еще никого не спасло.

Пока Эрин сверлит в нем дыру возмущенным взглядом, Эдгар берет с полки стакан и набирает воду прямо из-под крана. Потом достает из холодильника лед — на белоснежных пустых полках больше ничего и нет, впрочем, — и некоторое время тратит на то, чтобы вытащить пару кубиков; оставшиеся подумывает предложить Эрин (та как раз закипает, судя по ощущениям), но в итоге просто оставляет на столе. Сам, оперевшись поясницей на рабочую поверхность, остается напротив: теперь их разделяет внушительного размера кухонный остров, что можно считать неплохой мерой безопасности на случай, если впечатлительной Эрин придет в голову бросаться на него с пощечинами или что еще там делают ведьмы, когда их просят не страдать херней.

— Я не убил тебя тогда. Я не появлялся на горизонте все десять лет после. Вчера я опять не свернул тебе шею с порога. Потом откачивал, потому что ты категорически не умеешь следовать советам. Потом проигнорировал тот факт, что ты нарушила как минимум один из магических законов, за что, вообще-то, полагается смертная казнь. Ой, пальцы закончились, — Эдгар показывает ей левый кулак и отставляет стакан в сторону, чтобы продолжить счет уже на правой руке.

— Оставил в покое твою подругу, хотя это был бы неплохой воспитательный момент. Разместил в своем доме вместо того, чтобы запереть где-нибудь в прачечной до конца десятилетия. Пообещал разобраться с тем, кто отдал приказ устранить твоих родителей. Выслушиваю твои истерики и не беру за это деньги. Что еще я должен для тебя сделать? В любви признаться? Станцевать? У меня два трупа в отделе Надзора, причем один был магом третьего уровня, а я трачу время на возню с ребенком, которому что ни купи, все будет мало.

В ожидании ее ответа Эдгар вновь подхватывает стакан; сделав пару глотков, прижимает холодное стекло к шее. Раздражения в его голосе не чувствуется, только вежливое любопытство.

+2

7

«А может стоило? Появиться…»
Она до боли стискивает собственное запястье другой, перебинтованной рукой, принуждая себя молчать. Ругательства и обвинения — лучшее и самое безобидное, что мог бы услышать Эдгар.

В перетянутой вароной шее с быстротой биения пульса отчетливо пульсирует кровь.

Драйден, как и полагается трехсотлетнему смертельно влиятельному иному, даже на кухне (несколько старомодной, но симпатичной — девушка, не будь она предвзята, пожалуй, даже признала бы ее милой) в трениках и мокрой футболке выглядит важным и по-королевски снисходительным — от одного вида накатывает смятение, но Эрин ни на йоту не верит в образ светлого рыцаря, из благородных побуждений спасающего девиц от смерти.
— Почему? — сглотнув тугой комок, смесь горечи и желчи, глухо интересуется она, изучая взглядом столешницу. И хотя, пока Эрин не смотрит на Эдгара, ей значительно проще вести с ним диалог, поднять глаза все же приходится. В его взгляде ей, как тогда, в квартире, мерещится беспощадный интерес исследователя (или избалованного ребенка, готового сломать игрушку, ради того чтобы увидеть, как она устроена внутри).
В любое другое время это бы ее напугало.
— Они были арбитрами? — уточняет Эрин, изумленно распахивая глаза. Не верит, что произносит такое вслух: невозможная кощунственная мысль. — Кто-то убил арбитров?!
Она знает, что хочет сказать, но это трудно — озвучить еще одну невозможную мысль и предложить Коллегии, ненавистной Коллегии, свою помощь.
В горле пересохло. Эрин хочет попросить воды, но вместо вежливой просьбы с губ срывается напряженный вопрос:
— Вы кого-то подозреваете?

+3

8

Навскидку, он может придумать порядка пяти вариантов ответа на ее «почему»:
— потому что приказ распространялся только на ее родителей (ложь абсолютная и наглая);
— потому что убийство ребенка недостойно мужчины (ложь только отчасти — может, для какого-то мужчины и недостойно, а вот для арбитра вполне себе);
— потому что она представляла собой столь жалкое зрелище, что у него дрогнуло сердце (ложь, в которую было бы проще поверить, пожалуй, обоим);
— потому что она не была угрозой Аркануму (сухая правда без лишних сантиментов в духе рыцарских сказок).

— Потому что впервые за триста лет влюбился с первого взгляда, — с наисерьезнейшим лицом произносит Эдгар, выбирая пятый вариант. В кухне повисает гробовое молчание: Эрин то ли все еще переваривает новость об убийстве арбитров, то ли просто впадает в ступор, отчасти напоминающий кататоническую кому. По ряду причин его это более чем устраивает — делиться с ведьмой деталями расследования Эдгар не собирается совершенно точно, а избежать ее навязчивого любопытства на поверку оказывается не самой простой задачей.

— Что? — он вопросительно изгибает бровь и пожимает плечами: подумаешь, новость сообщил. — Сказки про мужика, который целовал мертвую принцессу, тебя, значит, не смущают? Или про придурка, который забыл, как выглядит его возлюбленная, а потом обошел всех девиц в царстве? А история Белль, которую заперли с чудовищем из-за несчастного цветочка?

— Напрашиваются, кстати, некоторые параллели, — задумчиво говорит Эдгар, разглядывая стоящую неподалеку вазу с розами. — Но Белль хотя бы никого не пыталась убить, тут ты даешь ей три очка форы. Боюсь спросить, какая это база. Пятая?

На какое-то мгновение он подумывает, что перегнул — Эрин все так же молчит с трудноопределимым выражением лица, — но все-таки сдерживает усмешку. В конце концов, Иэн всегда говорил: грешно смеяться над убогими.
Смеяться над Иэном ему это, впрочем, никогда не мешало.

+2

9

Эдгар произносит заведомую ложь так легко и непринужденно, словно сам в нее верит.
«Подонок».
Эрин, чьи суждения перековерканы недоверием, видит в его словах жестокую насмешку, похабнейшее глумление победителя. Тем более, что он, сам того не зная — не зная ведь? — бьет по самому больному. Нахлынувшие внезапные, будто внушенные, воспоминания застилают ей взор. Она смотрит в одну точку за спиной Эдгара, но не видит решительно ничего.
Эрин Райт не верит в сказки.
Гвендолин Трефдраф точно знает, что сказки бывают правдивы.
Сказки, которые она слышала в детстве от отца, мало походили на те, что рассказывали ее сверстникам. Те сказки были древними и темными, такими же страшными, как ветхозаветные истории (Алана точно прокляла бы мужа, если бы узнала, чем он пичкает их семилетнюю дочь). Они должны были служить уроком и предупреждением, и служили — Гвендолин верила им истово и безоговорочно, пока не выросла. Став подростком, она начала ярко краситься, носить тяжелые похожие на берцы ботинки с высокой подошвой и металлическими носами и не вспоминала наполненные безысходностью отцовские истории, в которых Золушка была ведьмой, а Белоснежка — вампиром. Ей больше нравились «Гарри Поттер» и «Сумерки».
В восьмом классе они проходили «Айвенго».
Пока вечерние тени не протянутся с запада на восток, мы подождем, не явится ли заступник этой несчастной женщины. Когда же солнце будет клониться к закату, пусть она готовится к смерти.1
Гвендолин так никогда и не узнала, нашелся ли у Ребекки заступник. После смерти родителей она не вернулась в школу, и дочитывать, даже если ее новый наставник позволил бы ей это, не было никакого смысла.
Наставник, любивший целовать мертвых принцесс.
Бледный, как мертвец.
Эрин вздрагивает и медленно фокусирует взгляд на главе Арканума, пытаясь справиться с гнетущим ощущением неправильности… всего.
«Почему мы вообще говорим об этом?»
Злые колдуны и принцы, мертвые принцессы и мертвые арбитры, маски смерти, от которых несет тлетворной потусторонней магией, кружатся перед ее мысленным взором в уродливом подобии вальса, а она не может разобрать последовательность. Все мешается в размытое сплющенное пятно.
Маски. Изломанные трупы, один из которых при жизни был магом третьего уровня. Эдгар Драйден, пообещавший ей помощь.
Эдгар Драйден, спасший ей жизнь. Дважды. Эрин смотрит на него, взвешивая шансы: ну что ей терять? Неуверенно открывает рот, не решаясь произнести то, что собирается.
— Я могла бы помочь, — роняет она наконец, отбросив все насмешки Эдгара. Потом умолкает. По правде говоря, ее здорово пугает сам факт того, что она хочет помочь Драйдену. Добровольно.
«Я помогу ему, а он мне» звучит уж очень неубедительно. Она не обязана ему помогать, более того, он ее помощи вовсе не жаждет, и все-таки он ее спас.
«Саймон тоже спасал».
— Мне кажется, я знаю, кто сделал те маски. На месте убийства.

1. Отрывок из романа Вальтера Скотта «Айвенго».

+1

10

Вопреки его надеждам, Эрин не поддерживает обмен колкостями, не меняет тему и, в целом, напоминает поезд, единожды вставший на рельсы и готовый следовать до победного. Эдгар, минуту назад веселившийся вполне искренне, лишь тяжело вздыхает и поджимает губы: ирония уступает усталости. Ему совсем не хочется выслушивать умозрительные предположения малолетней волшебницы, мнящей себя экспертом в области артефакторики. Вполне достаточно и того, что натворили его собственные подчиненные — профессионалы хреновы, куда только пробу ставить.

— Нет, не могла бы, — он отмахивается от нее, как от гиперактивного ребенка, который осознал, что солнышко встает на востоке, и теперь хочет донести до всех вокруг священную истину. В том, что Эрин понятия не имеет, о чем говорит, Эдгар даже не сомневается; да и откуда ей, мельком взглянувшей на маски, сходу определить их назначение и авторство.

— Давай договоримся: ты оставляешь мне мою работу и просто ждешь, пока я решаю, что с тобой делать дальше, — снисходительно просит он. Эрин выглядит не то растерянной, не то недовольной, но прежде, чем она открывает рот, Эдгар поднимает раскрытую ладонь. — Достаточно.

Он может добавить: мы тут не в шпионские игры играем, милая.
Или: если у тебя есть приятель, коллекционирующий дурацкие маски, это еще ничего не значит.
Или: неужели ты думаешь, что мы не допросим всех, кто торгует магическими погремушками в этом чертовом городе?
Но решает промолчать, справедливо предполагая, что ее желание помочь может быть искренним и честным порывом. Эрин заслуживает унижения не больше, чем мальчишка, вооружившийся деревянным мечом и крышкой от мусорного бака: ей всего лишь нужно найти компанию подходящего возраста и строить теории заговора со сверстниками. Пару-тройку друзей придурковатого вида, стайку вечно хихикающих подружек, кавалера — какого-нибудь романтичного стажера с влажными ладонями, готового завоевывать девичье сердце в меру наивными подкатами.

Короче, Эрин не помешало бы заняться тем, чем занимаются нормальные ведьмы двадцати четырех лет от роду.
И делать это подальше от него.

— Там есть плейстэйшн и плазма. Бассейн на заднем дворе, если станет совсем скучно. Здесь мой номер, но постарайся не звонить, если только не случится что-то совсем из ряда вон, — Эдгар кладет на столешницу простенький незапароленный смартфон и одаривает Эрин дежурной, ничего не выражающей улыбкой. — Я буду вечером. Может быть ближе к полуночи.

Что именно она говорит ему вслед и говорит ли что-нибудь вообще, он уже не слушает.

+1


Вы здесь » Arcānum » Игровой архив » nowhere to run [9 июня 2017]